Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Хотя Блок называл «Катилину» своим любимым эссе [Орлов 1978: 621][233] и подчеркивал его важность как своего рода эскиза поэмы «Двенадцать» [Орлов 1978: 595–596; Якобсон 1992: 73][234], оно остается одной из наименее известных его работ. При этом, выбрав Катилину в качестве темы, он вспоминает «довольно известную страницу древней истории» («Катилина», 76). Блок предполагал, что его читатели знают о заговоре, организованном вырожденным аристократом Катилиной против «нового человека» Цицерона в ходе выборов римского консула в 63 г. до н. э.[235]Цели Катилины отвечали ожиданиям народа и включали, помимо прочего, списание долгов. Ему долго противостояли представители нобилитета – оптиматы, поддержавшие более консервативного Цицерона и сумевшие лишить Катилину консульской должности и упрочить свое влияние на римское правительство. Катилина, глубоко разочарованный своим политическим провалом, поднял оружие против Римского государства. Его смертельно ранили в битве при Пистории, а Цицерон, приказавший казнить заговорщиков, был объявлен «отцом Отечества» за «спасение» Рима. Свидетельства, оставленные римским историком Саллюстием, еще одним противником Катилины, а также Плутархом, как и сочинения Цицерона по поводу случившегося, вошли в классическую программу для студентов, изучавших латынь, в числе которых был и юный Александр Блок[236]. Помимо прочих ужасов, утверждалось, что Катилина убил своего сына и брата своей жены, соблазнил жрицу-весталку и заставлял своих приверженцев присягать ему, выпивая с ним из одного кубка человеческую кровь[237]. Блок замечает, что, даже если лишь четверть обвинений правдивы, он уже заслуживает осуждения (67).

Однако в период написания эссе происходила переоценка деятельности Катилины. Самой значимой для целей Блока стала первая пьеса Генрика Ибсена 1848 года, вдохновленная революциями в Европе и посвященная Катилине[238]. Ибсен открыто признал, что хоть и пользовался древними источниками, но в значительной степени отклонился от них [Ibsen 1960–1977, 1:110]. Его временами напоминающий Христа Катилина прощает все причиненное ему зло и, движимый идеей вернуть свободу Римской республике, прибегает к восстанию и убийству. Поскольку его цели благородны, после смерти он попадает в элизиум, а не в ад. Версия истории Катилины, рассказанная Блоком, находится под сильным влиянием произведения Ибсена, с его упором на революцию и свободу, и являет собой выразительную, необъективную и противоречивую смесь истории, вымысла и литературного анализа, попытку изложения «критической истории» в ницшеанском стиле, которая стремится развенчать доктрину прошлого ради служения современной реальности[239]. Прославляя заговор Катилины и осуждая Саллюстия и Цицерона, Блок спорит с многими поколениями историков, не сумевших усмотреть особой значимости в деяниях Катилины. Однако его заявления пристрастны: Блок по сути опирается на известные свидетельства, создавая собственную версию[240], и, похоже, ему доставляет удовольствие просвещать читателя в отношении исторической основы заговора Катилины – он перерабатывает исторический материал для создания нарратива о римском прошлом, созвучного революционным событиям в России. «Катилина. Какой близкий, ЗНАКОМЫЙ, печальный мир!» – восклицает он на страницах записной книжки (ЗК: 402) [241].

Создавая скорее мифологизированную историю, чем исторический вымысел, Блок сумел изложить свои взгляды на историю более четко, чем Мережковский, в особенности в отношении сходства между современным и древним мирами и, в частности, между Римом и Россией – его «любимая историософическая идея» в революционный период [Орлов 1978: 596]. В тексте он проводит семантические и тематические параллели. Связь прослеживается уже в подзаголовке: «Страница из истории мировой Революции» (60), который характеризует заговор Катилины в выражениях, принятых в газетах времен Блока для описания большевистского переворота и его ожидаемых последствий[242]. Блок проводит и более явную параллель через упоминание римской «буржуазии» и «городского пролетариата» (62), и, конечно, самое значимое здесь – это обозначение Катилины как «римского большевика» (86). Есть и другие параллели: Катулла он описывает как «латинского Пушкина» (80) – эта ассоциация включает русского поэта в могучую армию римских и русских бунтарей, представленную в эссе.