Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

Карьеры Мальборо и принца Евгения, Морица Саксонского и Фридриха Великого имеют мало общего, если не считать их победоносной репутации, мастерства в военных искусствах и понимания значения военной разведки как одного из этих искусств. Мальборо в своих самых блестящих кампаниях, описанных его потомком и нынешним биографом Уинстоном С. Черчиллем, по-видимому, имел безошибочно наметанный глаз снайпера в поиске подходящего шпиона или информатора для подкупа, в то время как его великий соратник, принц Евгений Савойский, внучатый племянник коварного Мазарини, платил пансион почтмейстеру Версаля, который регулярно вскрывал переписку французских военачальников и копировал ценные в военном отношении фрагменты. Другим шпионом, нанятым принцем Евгением, был тот самый аббат Ленгле-Дюфреснуа — печально известный двойной агент, — который, выйдя из тюрьмы, куда его завели узы лояльности, с новой энергией принялся за дело и разоблачил заговор Челламаре. Во времена малолетства короля Людовика XV заговор ставил своей целью свергнуть французского регента в интересах Испании. Челламаре был испанским послом, который, по указанию пресловутого кардинала Альберони, «сочинял непристойные истории о регенте для последнего, дабы тот мог пересказать их королю и королеве, не столько для того, чтобы стимулировать их брачные отношения, сколько для того, чтобы встревожить их фанатизм».

Мориц Саксонский, прославленный победитель при Фонтенуа, которого Людовик XV удостоил чести, возродив для него титул Тюренна — «Главный Маршал королевских лагерей и армий», — не только пользовался «шпионами и проводниками», но и писал о них, что мы находим в десятой главе его посмертно опубликованного классического военного труда «Размышления о военном искусстве»:

«Невозможно уделять слишком много внимания шпионам и разведчикам. Монтекукколи говорит, что они столь же полезны человеку, как глаза на лице, и исключительно важны для полководца. Он прав. Нельзя жалеть денег на оплату хороших шпионов. Их нужно вербовать в той стране, где ведется война. К этому делу должно привлекать людей умных и ловких. Их следует иметь повсюду: среди офицеров главных штабов, торговцев и особенно среди поставщиков съестных припасов, ибо склады провианта и хлебопекарни дают полную возможность судить о намерениях противника.

Шпионы не должны знать друг друга, и им необходимо давать разные поручения. Одни — те, кто подходит для этой цели, — должны проникать в ряды войск противника; другие будут сопровождать армию в качестве покупателей и продавцов. Каждый член второй группы должен знать кого-нибудь из первой, чтобы получать сообщения и передавать их генералу, который ему платит. Эту особую задачу следует возлагать на умного и надежного человека. Его надежность должна проверяться повседневно, также необходимо быть уверенным, что он не был подкуплен противником».

Вскоре после этого Фридрих Великий привнес свой собственный дух в науку о грязной игре, на все времена положив конец шпионажу как развлекательной или благородной авантюре. Способность Фридриха к войне никогда не проявлялась так ярко, как в его искусном систематическом использовании шпионов. Его даже называли отцом организованного военного шпионажа, а матерью созданной им организации являлась необходимость. Но прежде всего Фридрих стремился быть остроумным, как француз. Он высоко ценил Вольтера, переписывался с ним и даже льстил ему колкими поддразниваниями. Когда папа пытался уничтожить иезуитов — в чем мог бы преуспеть, если бы не стоял вопрос выживания католического сообщества в протестантских землях, — он написал Фридриху, призывая его изгнать иезуитов из Пруссии. На что король пустил в ход свой лучший образчик вольтеровского ехидства: «Поскольку я считаюсь еретиком, святой отец не может освободить меня ни от выполнения моего обещания, ни от того, чтобы вести себя как благородный человек и король».