Три влечения Клавдии Шульженко

Для пьесы Воеводина и Рысса Шостакович написал 39 (!) оригинальных музыкальных номеров. Без сомнения, в них проявилась любовь молодого композитора к эстраде (напомним, что эстрадно-джазовые черты обозначились уже в законченной перед «Условно убитым» оркестровке сюиты из балета «Золотой век»), его влечение к комедийности, сатире, бытовым музыкальным зарисовкам. Для мюзик-холльного спектакля Шостакович пишет эксцентрический танец Петрушки, мелодекламационный монолог Бейбуржуева, «Полет херувимов» (воздушный аттракцион), танцы «На кухне» (жонглеры и подавальщицы «30 герлс»), фокстрот «12 апостолов» (джаз Л. Утесова), Вальс, Марш, Адажио, пьесу «Буря», несколько хоров и т. д.

Для Машеньки – Шульженко Шостакович пишет две песни. Обе они не случайны в его творчестве. В первой («Ах, как приятно вечерком») легко просматривается связь с сентиментальным романсом героини оперы «Нос» – дочери Подточиной, в котором Шостакович создал блестящую пародию на бытовые романсы гоголевской эпохи. В песне Машеньки объект пародирования иной – городской мещанский романс начала века. Высмеивая примитивизм, чувствительность подобного рода произведений, Шостакович создал четкую музыкальную характеристику героини Шульженко.

Вторая песня Машеньки («Милый, видишь там и тут…») дополняет и развивает эту характеристику, вносит в нее новые краски. В мелодии песни слышны отзвуки «Бубличков» и «Одесского кичмана» – той музыкальной макулатуры, которой поклонялись «герои», подобные Машеньке. Комический эффект возникал здесь из-за полного несоответствия между залихватски-пританцовывающей мелодией, эмоциональным состоянием героини, испытывающей страх, и текстом – своеобразным винегретом, совместившим услышанные на школьной скамье поэтические строки («Смешались в кучу кони, люди») и расхожие штампы жестоких романсов («в угаре страсти»). Песня написана Шостаковичем весело, с молодым задором.

Очевидно, не случайно композитор как-то признался: «Когда публика во время исполнения моих сочинений смеется или просто улыбается, мне это доставляет удовольствие». Удовольствие от встречи с музыкой Шостаковича получили и публика, и участники спектакля.

«Петь его песни было легко, – рассказывает Шульженко. – Они были тем «ударным» материалом, который неизменно вызывал смех и аплодисменты зрителей. Но главное – в другом. Драматурги не проявили большой щедрости к моей Машеньке, а музыка Шостаковича позволила мне точнее выразить характер героини – эдакой милой мещаночки и обывательницы».

Постановка «Условно убитого» оказалась новаторской. Объединенными усилиями удалось создать яркое эстрадно-цирковое зрелище. Публика была покорена. Спектакль шел два с половиной месяца с неизменными аншлагами. А критика? Критика похвалила постановщиков за обращение к новой, необычной для мюзик-холла актуальной теме, вызвавшей к жизни и новую форму спектакля.

«Традиционные слова конферансье «Добрый вечер» заменены показом военных маневров, заменены тем, что совсем недавно переживал Ленинград во время декады противовоздушной обороны, – писал рецензент журнала «Рабочий и театр». – Зритель мюзик-холла с первых картин поражен. Для зрителя непривычно в мюзик-холле услышать и увидеть то, что сейчас волнует, интересует, что сегодня необходимо знать всем и каждому».

«Условно убитого» критика оценила как первую за время существования мюзик-холла «серьезную попытку отойти от разрозненной сборной эстрадной программы к составлению большого спектакля».

Казалось бы – успех, и участников спектакля оставалось только поздравить с важным шагом на пути к созданию эстрадного представления. Но нет!

Гипертрофируя просветительские функции мюзик-холла, всерьез упрекая его за поверхностное разрешение такого актуального вопроса, как подготовка населения к противовоздушной обороне, критика, не замечая противоречий, в которые она впадала, обрушилась на мюзик-холл за «эксперименты монтажа», за объединение в одном спектакле «эстрады, цирка, кино, петрушечного театра и балета». Мюзик-холл ругали за его мюзик-холльность!

«Сильные по качеству номера программы усилиями режиссуры оказались «убитыми», – уныло продолжали рецензенты. По мнению одного из них, выступление Шульженко, «сцементированное в показанном спектакле», предстало «сниженным», а Утесов «ничего не мог дать, связанный авторами и коллективом постановщиков». По мнению другого, похвалы был достоин только «балетный ансамбль – злополучные «герлс», которые на этот раз «могут напомнить о «Женевской комедии» как первом опыте политической насыщенности и заостренности коллективного танца».

Чего стоила эта похвала, легко проверить, обратившись к другой оценке «опыта коллективного танца», данной И. Ильфом и Е. Петровым в фельетоне, опубликованном в «Литературной газете»: «Мюзик-холл был взят ханжами в конном строю одним лихим налетом, который, несомненно, войдет в мировую историю кавалерийского дела.

В захваченном здании была произведена рубка лозы. Балету из тридцати девушек выдали:

– 30 пар чаплинских чеботов;

– 30 штук мужских усов;

– 30 старьевщицких котелков;