Три влечения Клавдии Шульженко

– Калужский гастролер! – кричит ему вслед Шульженко. Потом просит чаю и, сделав несколько глотков, преображается. Ласково и подробно объясняет музыкантам, что она хочет, и по команде первой скрипки они начинают играть, следуя за певицей. После одной репетиции запись получилась отменной!

Вы, наверное, и не слыхали, что в двадцатые годы был такой оркестр без дирижера. Его всюду ругали, – сказала мне, улыбаясь, Клавдия Ивановна, – а я теперь знаю: он имел право на жизнь.

Дорогой длинною

Шульженко не укладывалась в стандарты. По крайней мере в те, что возникали от общения с эстрадными певцами.

Однажды, зайдя к ней, я увидел на ее ночном столике томик Альфреда Мюссе на французском.

– Слог у него музыкальный, – сказала она. – В переводах он, увы, теряется. В гимназии Дашковской наша классная дама говорила с нами только по-французски, и я наслаждалась музыкой ее речи. С утра до вечера она сидела за своей миниатюрной кафедрой на всех занятиях, мы привыкли к ее бдительному оку, ее замечаниям и болтали по-французски не только на ее уроках, но и на переменках, по дороге домой. Если хотите, это был наш сленг. Им пользовались все гимназистки. Чудный сленг, думаю, всем пригодившийся. Не в пример тому полуязыку, на котором изъясняется современная молодежь. Он для меня просто мусор.

Кстати, к французскому Шульженко нередко прибегали ее подруги, приносившие бывшие тогда в жестком дефиците зарубежные журналы, в том числе и мод. Шульженко переводила им статьи об уходе за лицом, руками и ногами, о гимнастике для них (ею она занималась ежедневно с утра по часу), прочих «маленьких хитростях» и, конечно, о современной моде, которая в Москве оставалась почти недоступной.

Мне казалась необычной и страсть Щульженко к чтению, к современной литературе. Несколько лет она выписывала «Новый мир». Во всяком случае до тех пор, пока его возглавлял Александр Твардовский, поэт, ею очень почитаемый. Чтецов, что работали с ней в одной программе, в частности Фрейдлина, она часто просила:

– Исполните что-нибудь из «Теркина», к примеру, главу о бане. И успех гарантирован, и публику приведете в хорошее настроение, что мне, как нельзя, на руку!

А ее любовь к кино! Она старалась не пропустить ни одной стоящей картины. К «стоящим» относились прежде всего фильмы о любви, мелодрамы и мюзиклы. Главным образом, заграничные. Неподалеку от ее дома в кинотеатре «Баку» она была завсегдатаем, а перед каждым Московским кинофестивалем звонила администратору Дома кино и просила забронировать ей абонементы на вечерние просмотры.

Фестивальную программу этого клуба киношников она справедливо считала лучшей и на две недели просмотров отменяла все свои концерты. Как заядлый фанат, обсуждала взволновавшие ее ленты (с тех, что оставляли ее равнодушной она уходила) и, случалось, звонила: «Обязательно посмотрите последний фильм Клода Лелюша!» или «Не пропустите картину с запрещенным Ивом Монтаном!» Запрет на певца обрушился после его поддержки чехов, мечтавших о «социализме с человеческим лицом». Чаще всего эти рекомендации касались французского кино, к которому она была неравнодушна.

Об ее отношении к живописи я узнал случайно. Как-то Клавдия Ивановна попросила:

– Пойдемте к Руслановой. Я договорилась с ней, нужно посмотреть одну вещь и ваш совет мне необходим.

Лидия Андреевна жила в квартале от Шульженко, в угловом доме на Ленинградке, где находился фирменный магазин «Мясо» На его витринах красовались пирамиды банок с морской капустой, изредка появлялась колбаса, а то и «микояновские» полуфабрикаты, в частности, «суповые наборы», о которых Шарик из Простоквашина говорил: «Лучше всего мясо покупать в магазине. Там костей больше!»

С Руслановой я познакомился, когда она приходила в «пасторский домик» Всесоюзной студии грамзаписи на улице Станкевича. Главный редактор Клавдий Клавдиевич Тихонравов составил тогда ее первый, после отсидки, диск-гигант, включив в него лучшие записи, сделанные на «Магнитке», – чистые, звонкие, без щелчков и шипа. Они чудом сохранились в подвалах ДЭЗ и в первые послевоенные годы звучали в эфире. Лидия Андреевна слушала их вместе с составителем в комнате художественного совета, куда со скоростью молнии набивались все сотрудники студии – популярность Руслановой была ни с чем не сравнимой.

Клавдий Клавдиевич представил меня как редактора реставрационных записей, но вряд ли Русланова запомнила меня в орде любопытных. Однако когда мы с Клавдией Ивановной переступили порог ее дома, встретила как старого знакомого – с широкой улыбкой и распростертыми объятиями.

На улице трещал мороз и хотя в большой руслановской квартире было тепло, хозяйка утеплилась двумя шерстяными кофтами – одна поверх другой. Причем так, что «поверх» была с дырками на локтях, особенно заметными из-за разного цвета кофт. Она тут же предложила нам переобуться, говоря:

– Надевайте, надевайте тапки. Вы же – свои, не станете мне топтать ковры!

Клавдия Ивановна начала рассматривать реликтовый диван красного дерева, который, как выяснилось, Лидия Андреевна накануне предложила купить у нее.