Трудные дети

Моя работодательница была одним из самых скандальных людей, встречавшихся на моем жизненном пути. Более того - от ругани и страданий других она получала явное удовольствие. А чем старше она становилась, тем меньше оставалось удовольствий, следовательно общая вредность, как единственное, что было ей доступно в таком возрасте, превратилась едва ли не в религию и смысл жизни.

Я достаточно спокойно относилась к ее заскокам, если только они не касались меня. Проблема в том, что они касались, и почти постоянно. Эта бабка словно на прочность меня испытывала и ждала, пока я сломаюсь. Возможно, провинциальная девочка из Грязей давно бы разрыдалась и уползла из этого дома-музея, но у меня от нее лишь имя, а школа выживаемости такая, что дай бог каждому. И еще у меня было умение, которое не раз и не два помогло мне в жизни - умение абстрагироваться до равнодушия. Мне кажется, что это очень нужная штука, которой должны обучать всех, начиная с детского сада или начальных классов в школе. Уж куда как полезнее какого-нибудь изо и труда.

Ну так вот, эта бабка, которую звали Элеонорой Авраамовной, - язык сломаешь! - придиралась и доводила меня по любой мелочи. Например, пыль. Пыль вроде бы и пыль, особого ума, чтобы вытереть ее, не надо, и в прошлой жизни мне хватало получаса. Но не здесь. Костлявая курица превращала этот процесс в своеобразную пытку, которая растягивалась на целый день.

— Милочка, подойдите ко мне, - громким голосом прокаркала бабка. Стоило задержаться на несколько секунд и никак не отреагировать на ее эмоциональный оклик, как начинался конец света. На холериков мне исключительно везло. - Александра, вы можете шевелить пятой точкой? За что, спрашивается, я вам плачу?!

— Я здесь, можете не надрываться, Элеонора Абрам…Авраамовна.

Она посмотрела на меня недовольно поверх блестящих стеклышек пенсне, которые почти никогда не снимала, и с явным раздражением покачала головой.

— Вытри пыль. Она уже толщиной в палец.

— Я вытирала только вчера.

— Значит плохо. Мне показать, как это делается?

— Сидите. Сейчас все сделаю.

Она придиралась, и мы обе это осознавали настолько, насколько требовалось, чтобы продолжать игру. Вернее, она играла, а я позволяла, потому что не могла ничего сделать. Послушно сходила в ванную за тряпкой, метелкой и спокойно принялась смахивать и вытирать пыль. Тишину каждой минуты нарушали властные и ворчливые:

— Осторожней! Не маши руками! Милочка, ты что, слепая? Ты знаешь, сколько лет этой шкатулке? Поставь ее на место сейчас же!

В итоге, стоило взять в руки хоть какую-то вещь с полки, как раздавался жуткий окрик, от которого звенела ложка в чайной чашке и вздрагивала я.

— Протри еще раз, - властно приказывала старуха.

— Я уже протерла.

— Плохо!

— Нормально!

— Ты вздумала со мной спорить, милочка? - сужая глаза и коварно улыбаясь, уточнял этот мешок с костями. - Будь я менее доброй, давно бы выгнала тебя взашей. Вместо этого я закрываю глаза на твою бестолковость и даю шанс все исправить. А ты еще и огрызаешься в ответ!

— Я не огрызаюсь!

— Молчи и делай! Бестолочь, - значительно тише пробормотала она себе под нос, правда так, чтобы я услышала.

В итоге даже такое обычное и простое дело, как вытирание пыли превращалось едва ли не в спец операцию. Что говорить об остальном? Радовало только, что не приходилось руками стирать - у бабуськи стояла вполне современная машинка, которая прекрасно со стиркой справлялась. Зато полы нужно было мыль руками, проветривать - в определенное время и до определенного состояния. Если бабка замерзала, то начиналось светопреставление, а на мою голову выливалось ведро грязи. Что еще? Ну, к готовке меня не допускали, лишь в крайних случаях.

— Ты, наверное, только коров и свиней кормить умеешь. Еще отравишь меня, - ворчала бабка и добавляла в свои кушанья еще приправы, от которой меня всегда тянуло расчихаться. - Я по глазам все вижу.

— Много чести, - прошептала я в сторону.

— Что ты сказала?

— Ничего-ничего.

— Смотри, в один прекрасный день договоришься, милочка. На улице окажешься белым лебедем.

— Простите, Элеонора Авва…Авраамовна.

— Даже отчество запомнить не можешь! Бестолочь.

— Зато, то что я бестолочь, уже въелось мне в память, - гадливо и приторно улыбнулась. - Можете не беспокоиться.

— Поговори мне еще. Пошла вон!

— Слушаюсь и повинуюсь, - врезавшееся мне в спину эмоциональное “хамка!” ничуть не задело.

В общем, мое жизнелюбие с переменным успехом отражало атаки старческого маразма. Да и в принципе, все было не так уж плохо. Положительные моменты тоже имелись. Например, своя комната. Да, окон не было, поэтому приходилось спать с открытой дверью, чтобы не дышать спертым воздухом. Зато моя кровать казалась верхом удобства. Нехитрые пожитки ютились в шкафу без дверей. Мешку с костями было любопытно, как я живу, и она без зазрения совести поначалу вторгалась в комнату, чтобы посмотреть, чем я владею. Увиденное ее расстроило - хотелось хлеба и зрелищ, сентиментальных провинциальных штучек, но у меня не было истории, кроме паспорта. А нижнее белье и старые джинсы не вызывали интереса.