Цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе

Многотрудная история, пережитая драгоценной книгой, была, конечно же, хорошо известна Кунигунде-младшей со слов матери, и она, наверное, делилась ею с супругом. Поэтому надо отдать должное старику-маркграфу за то, что он не отложил реликвию в семейный сундук и не отдал равнодушно кому-либо из своих взрослых дочерей от первого брака, а рассудил вернуть ее в польский княжеский дом – своей племяннице Саломее. Мы даже имеем возможность детализировать эту картину.

Обращаем внимание на то замечательное обстоятельство, что полученная нами выше уточненная датировка пострижения

Гертруды Болеславны в Цвифальтенском монастыре – зимой 1138–1139 гг. – падает на тот достаточно узкий хронологический промежуток, на который приходилась и кончина Кунигунды, второй супруги Дипольда III – 1138–1144 гг. Это значит, что Дипольд вполне мог отправлять Псалтирь не матери – Саломее, а именно напрямую дочери – Гертруде, благословляя ее на принятие монашества. О таком намерении маркграф должен был знать, ведь, отсылая дочь в немецкий монастырь, Саломея, надо полагать, советовалась со своими немецкими родичами. В таком случае поступок Дипольда III становится еще более символичным: в отличие от Саломеи, ее дочь была и кровной родственницей Гертруды, многострадальной прежней владелицы Псалтири, и ее тезкой. Если так, то возможно, что полученный Гертрудой в 1138/1139 г. кодекс никогда не принадлежал Саломее, а содержащиеся при календаре некрологические приписки следовало бы именовать помянником не Саломеи (как то часто делается в литературе), а Гертруды, хотя и в этом случае участие Саломеи в формировании состава памятей отнюдь не исключено. Через несколько лет, в 1146 г., Дипольд III ушел из жизни, и благодарная Гертруда внесла память о нем – не столько о довольно дальнем родственнике, двоюродном деде, сколько о дарителе – в свой молитвенник. (Вот почему, заметим, приходится отвергнуть мысль, что Псалтирь вернулась к двоюродной правнучке Гертруды Мешковны по воле и при жизни Кунигунды: записи о последней в помяннике Болеславны нет.)

* * *

В принципе на сказанном можно было бы поставить точку. Но есть еще один генеалогический штрих, достойный упоминания в рамках нашей темы, так как он способен пролить дополнительный свет на причины, по которым севернобаварский маркграф мог держать в поле зрения дела в польском княжеском семействе, а тем самым – судьбу Саломеи (не только как одной из своих племянниц) и ее потомства.

С учетом показания уже упоминавшейся брачной росписи маркграфа Дипольда III о польском происхождении его первой супруги в науке издавна высказывалось предположение, что ее следует считать дочерью польского князя Владислава I Херманна (1079–1102), ибо никакой другой разумной возможности генеалогия Пястов вроде бы не предоставляет[215]. Последнее, впрочем, не совсем верно, так как для брака, заключенного около 1100/1105 г. (см. выше), хронологически подходили бы и возможная дочь женившегося в 1088 г. Мешка, единственного сына польского князя Болеслава II и племянника Владислава I Херманна[216], и даже дочь Збигнева, старшего сына Владислава-Херманна. Молчание польских источников на этот счет нельзя считать решающим аргументом, потому что они, и прежде всего Галл Аноним, представляют дело в свете, благоприятном для Болеслава III, соперника как Мешка Болеславича, так и, позднее, Збигнева. В пользу отцовства именно Владислава-Херманна приводилось толкование известия Галла Анонима о замужестве одной из его, Владислава, дочерей от второго брака с Юдитой, сестрой германского императора Генриха IV и вдовой венгерского короля Шаламона; однако такая интерпретация есть не более чем одна из возможностей, причем, если исходить только из внутренней логики текста, не самая убедительная[217]. Самый сильный аргумент в пользу гипотезы о том, что Адельхайда, первая супруга Дипольда III, была дочерью Владислава I от брака с сестрой Генриха IV, заключается в другом: она без натяжек объясняет, какими каноническими основаниями располагал папа Евгений III, расторгая в 1153 г. союз Фридриха I Барбароссы и Аделы Фобургской, а это важно, поскольку развод Фридриха Барбароссы во многом остается загадкой для исследователей. Действительно, в таком случае супруги находились в не допустимой для брака 7-й степени кровной близости (4: 3) в силу известного родства Генриха IV со Штауфенами (рис. 8).