Царский изгнанник

Много различных планов мщения перебродило в голове Серафимы Ивановны, и она не успела остановиться ни на одном из них, как к крыльцу её квартиры подъехал фиакр, — тот самый жёлтый фиакр, как показалось Серафиме Ивановне, в котором Даниель иногда, в ненастную погоду, приезжал к ней.

   — А! Вон одумался! — радостно вскрикнула Серафима Ивановна, проворно скучивая в угол куски разбитой посуды и принимая в кресле позу, приличную её положению.

Вместо ожидаемого Даниеля в столовую опрометью вбежал Миша, крича, что Анисья очень больна, что сейчас приедет доктор с лекарствами, а что покуда он одолжил им сиделку для ухаживания за больною.

-— Чьё это глупое распоряжение? — с гневом спросила Серафима Ивановна. — Доктор, лекарства, сиделка... Всё это даром не даётся, и так полечится твоя Аниська, если она в самом деле больна. Не велика птица! А на эти деньги лучше новой посуды купить. Гляди, эта вся разбилась...

   — Это моё распоряжение, — отвечал важно Миша, — иначе сделать было нельзя. Гуляя, мы встретились с одним очень важным сановником, весь в звёздах, — прибавил Миша, полагая, что в таком важном случае и солгать не грех, — он сказал, что здесь такой закон, что если кто болен, то его надо лечить.

   — Кто же этот сановник?

   — Герцог... — отвечал Миша, продолжая свою тактику и называя первое припомнившееся ему герцогское имя, — он сам отвёз нас к доктору Бернару в своей карете...

   — Это другое дело... Скажи же сиделке, чтобы поскорее уложила Анисью... А Даниеля вы не встречали?

   — Нет, тётя, мы всё время пробыли у доктора вместе с герцогом, который сам посылал своего кучера за фиакром для нас... Герцог сказал, что, может быть, он сам приедет навестить Анисью.

Тактика Миши удалась. Серафима Ивановна приняла доктора очень учтиво, просила продолжать визиты и не стесняться издержками на лекарства, лишь бы облегчить участь больной.

   — Правда, она этого не стоит, — прибавила Серафима Ивановна, — потому что она лентяйка, кривляка и дрянь во всех отношениях, но мне всё-таки жаль её по человеколюбию моему... У меня в моей деревне больница на триста кроватей устроена и доктор из немцев на большом жалованье живёт...

Вскоре после отъезда доктора, немножко позже обычного своего часа, явился к Серафиме Ивановне Гаспар. Серафима Ивановна, всё время ожидавшая Даниеля и ещё раз обманутая в своём ожидании, приняла гасконца довольно сухо.

   — Нынче вы фехтовать не будете, — сказала она, как только Гаспар показался в двери.

   — Знаю, сударыня, — с почтительным поклоном отвечал Гаспар, — я не для фехтования и приехал. Я приехал сказать вам...

   — Скажите мне вот что, Гаспар, — прервала его Серафима Ивановна, — вы не раз уверяли меня в вашей преданности. Могу ли я на неё рассчитывать?

   — Можете всегда и во всех случаях жизни. Прикажите только, и вы увидите, с какой поспешностию, с каким восхищением, с каким восторгом, с каким блаженством, с каким...

   — Хорошо! Но вы знаете, что я уже не верю словам. Мне нужны факты, нужны доказательства.

   — Жду с лихорадочным нетерпением ваших приказаний, сударыня.

   — Вот в чём дело... Ты бы, Мишенька, походил покуда за Анисьей; бедная сиделка, чай, устала одна...

Миша вышел.

   — Вот в чём дело, — повторила Серафима Ивановна. — Но это, разумеется, не что иное, как предположение: если б я сказала вам, что один человек нанёс мне обиду, что он непременно должен умереть и что я вас избрала моим рыцарем... Что бы вы отвечали мне?

   — Я отвечал бы, что быть вашим рыцарем — такая честь и такое счастие, что я готов купить их ценой моей жизни. Я отвечал бы, что изверг, оскорбивший вас, должен умереть, и умереть не иначе как от моей руки; лучшего друга не пощадил бы я, если б вы приказали поразить его; на отца родного не дрогнула бы рука...

Серафима Ивановна вспомнила сцену Гермионы с Орестом.

«Вот этот истинно меня любит, — подумала она, — не то что тот...»

   — А очень вы дружны с Даниелем?

   — Я?.. Я, конечно, уважаю его, как должен уважать всякого человека, с которым я встретился бы и познакомился у вас в доме, но до нынешнего утра между нами не только дружбы, но даже короткого знакомства не было, мы только и встречались, что здесь. Нынче Даниель навестил меня в первый раз.

   — Зачем?

   — Сударыня, это тайна, которую я не могу выдать, не потеряв вашего уважения; я дал Даниелю слово молчать и слишком дорожу вашим обо мне мнением, чтобы нарушить... Возвратимся лучше к прежнему разговору. Назовите мне вашего, — позвольте сказать, нашего, — врага, и вы увидите...

   — А если, чтобы испытать вашу преданность, которой вы так и хвастаетесь, я скажу, что я непременно хочу знать эту тайну?

   — Тогда, — отвечал гасконец после краткого молчания, будто обдумывая, как поступить в таком важном и в таком непредвиденном случае, — тогда, конечно, мой долг — повиноваться.

   — Ну, так повинуйтесь!

   — Извольте, сударыня... Бедный Даниель!.. Я должен предупредить вас, сударыня, что он взял с меня слово никому не говорить о том, что я вам теперь говорю...

   — Да вы ещё ничего не говорите, вы ещё слова путного не сказали. Говорите ж скорее, ради Бога. Вы видите, в каком я нетерпении!..