Цепные псы церкви. Инквизиция на службе Ватикана

Отец Корбалли, похоже, ничуть не заметил бы своей вопиющей самонадеянности. Но есть один страх в особенности, который усиливает, диктует и обусловливает все остальные, – страх перемен. И тем не менее можно утверждать, что именно через перемены – и только через перемены – Церковь может надеяться на то, чтобы обеспечить себе реальную будущность в современном мире. В прошлом Церковь сохраняла свое значимое место благодаря своей готовности приспосабливаться, хотя и неохотно, к меняющемуся миру. Чтобы выживать и дальше, она должна демонстрировать не меньшую готовность к адаптации. За период жизни сегодняшних поколений Церковь возвела отдельное, по видимости единое, монолитное сооружение – разновидность автократии, управляющей якобы своей автономной сферой «духовности». Таков, следовательно, образ, который имеет Церковь в наших отдельных и коллективных душах. Но такие образы есть всего лишь следствие привычек мышления, своего рода умственной инерции. К примеру, мы воспринимаем Соединенные Штаты как единую и монолитную общность, как «одну нераздельную нацию», существующую будто бы с незапамятных времен. Мы склонны забывать, что каких-нибудь 140 лет тому назад Соединенные Штаты были на волосок от распада на две отдельные нации, а что два с небольшим века тому назад Соединенные Штаты не существовали вообще. Те же самые принципы, те же самые мыслительные процессы руководят нашим восприятием Церкви. Согласно католической традиции, Иисус обернулся к Петру и сказал, что на этом камне он построит свою Церковь. Согласно той же самой традиции, Петр был первым папой, первым в апостольской череде духовных лидеров, образующих непрерывную цепочку преемственности от рассвета христианской эры до наших дней.

С точки зрения исторической фактографии, однако, такие утверждения вздорны. До четвертого века та форма «христианства», которую мы рассматриваем как «ортодоксальное католичество», вовсе не была им. Напротив, она была только одной из многочисленных форм христианского вероучения, каждая из которых соперничала с другими за теологическое, социальное и политическое верховенство; и только когда одна из этих систем стала «ортодоксией», тогда только другие превратились задним числом в «ересь».

Тем не менее даже после того как Римская церковь восторжествовала над другими формами христианского вероучения, она имела крайне мало от той Церкви, которую мы знаем сегодня. Обозначения «папа» не существовало до конца четвертого века, когда его впервые стал использовать Сириций I (384-399). А до середины пятого столетия Римская церковь была самим опровержением монолитности. В самом деле, она была полностью децентрализована, а так называемый «папа» являлся просто-напросто епископом Рима, всего лишь одним из множества епископов. В лучшем случае он мог рассматриваться как «первый среди равных», что-то вроде премьер-министра; а епископы или патриархи таких областей, как Антиохия, Александрия и Константинополь, обладали сравнимым авторитетом. Даже в последующие времена, когда папство действительно стало центром церковной власти, ее статус как таковой был в значительной степени номинальным. Время от времени она была подчинена и подвластна решениям церковных соборов. До 1870 года ее возможную подконтрольность церковным соборам можно было по крайней мере дебатировать, как о том свидетельствуют споры того времени между галликанцами и ультрамонтанами. Лишь после 1870 года – с утратой Церковью светского суверенитета и параллельного, в качестве компенсации, провозглашения догмы о папской непогрешимости – стала по-настоящему отчетливо образовываться та монолитная структура, которую мы знаем сегодня.