Цифровой журнал «Компьютерра» № 37

Когда Шэффер по собственной инициативе в 2005 году вышел на депутатов Конгресса и парламентский комитет по разведке, пообещав им предоставить показания свидетелей от участников проекта и документальные подтверждения своим словам, то его под надуманным предлогом (за перерасход средств на командировки и мобильные звонки) лишили допусков к секретным документам и к собственному рабочему кабинету. Когда же личные вещи из кабинета вернули, то там не оказалось ни одной копии документов, связанных с Able Danger — хотя формально это была открытая информация. Официально собранные материалы в рамках этой программы были уничтожены значительно раньше, а один из других главных свидетелей — после соответствующей с ним работы — со временем изменил свои показания на прямо противоположные. Лично же Шэфферу командование разведки в приказной форме запретило давать какие-либо показания на соответствующих слушаниях в Конгрессе в 2006 году. А когда эти слушания прошли, то его из состава РУМО уволили — поскольку какой прок в сотруднике, не имеющем допусков к секретам?

Ну а далее, как известно, всю эту историю с Able Danger замяли по давно уже известным сценариям. Все, кто интересовался, интересоваться перестали. Кто что-то знал и говорил, стали говорить нечто совершенно иное. В итоге же, по заключению закрывшей дело комиссии от генеральной инспекции министерства обороны, ничего такого серьезного проект Able Danger не находил, а лично подполковнику Шэфферу все это померещилось. Благо никаких документальных свидетельств в поддержку его слов не обнаружено…

И вот теперь всплывают мемуары все того же Энтони Шэффера, в которых он опять напоминает о давних «скелетах в шкафах» разведслужб (в новых условиях, кто знает, потенциально чреватых и новыми расследованиями). Понятно, что столь неудобный для спецслужб эпизод о встрече автора в Афганистане с Филипом Зеликовым во втором тираже оказался полностью вымаран цензурой разведки. Однако на фоне еще 250 куда более вопиющих в своей нелепости вымарываний изъятый фрагмент об Able Danger прошел в комментариях СМИ как будто незамеченным.

Вполне возможно, что именно в этом и заключался расчет.

К оглавлению

Василий Щепетнев: Первый мандаринВасилий Щепетнев

Опубликовано 07 октября 2010 года

Можно долго рассуждать, где проходит граница между праведным гневом и патологической мстительностью.

Любое субъективное определение выводится прежде всего из собственного опыта, а за неимением такового — из привитых в детстве и юности понятий и правил. Уже и видишь, что жизнь сложнее представлений о ней, что реальность не оставляет камня на камне от заложенного кем-то и когда-то фундамента, а — все равно: не могу поступиться принципами, и баста. Солнце вращается вокруг Земли, все работы хороши, партия прикажет, молодежь ответит «Есть!». А если не отвечает, не берет под козырек — значит, это неправильная, плохая, выродившаяся молодежь. Вот прежде...

А как — прежде? Откуда нам знать, как было прежде, если мы и настоящего толком разглядеть не можем, порой доверяя телеящику больше, нежели собственным органам чувств?

Но иногда, иногда...

Иногда удается увидеть и прошлое.

Итак, времена Иоанна Васильевича: укрепление административной вертикали, разделившей страну на земщину и опричнину, борьба за власть, борьба против власти, а посреди всего — обыкновенный, средний человек, купец Калашников, потерявший семью волею случая.

Но случая ли?

Зять Малюты Скуратова, правя в нетрезвом (или трезвом) виде шестеркой вороных, раздавил жену и ребенка Калашникова — и остался безвинным. Велено было считать, что наезд совершил вовсе не зять, а лихой человек, только издали похожий на зятя.

Однако Калашников своим глазам верил больше, нежели чужим словам, и потому требовал справедливости.

И успокаивали его, и увещевали, даже блаженный Василий навестил Калашникова. Говорил, что нет злого умысла у малютинского зятя, он случайно давит людей, ну вот как обычный человек, гуляя, давит мураша или другую насекомую. Если насекомая будет докучать, жужжать, а пуще жалить, тогда ее раздавят непременно, потому смени гнев на покой и смири гордыню, человек. Пока не поздно, пока не опоганил бессмертную душу.

Но Калашников блаженного выслушать выслушал, а успокоиться не успокоился. Горько ему стало от сравнения с бессловесным мурашом, решил он добиваться правды даже ценой спасения души. Хотел поначалу фузею фряжскую купить, да издали зятя малютинского и выцелить, как писано в «Повести о стрелке Шиловского Вора», но был Калашников человеком трезвомыслящим и знал, что никто ему запросто на базаре фузею не продаст, а вот его самого продадут обязательно.