Цифровой журнал «Компьютерра» № 66

И что же? Полтора века прошло, а много ль успехов? Положим, всё меньше и меньше мужиков ходят за плугом. Революция и естественное развитие общества катапультировали мужика из борозды в самые невообразимые места. Он, мужик, теперь и за рулем «Мерседеса», и за штурвалом банка, и в Думе, и даже на министерском посту. Если не мужик, так баба. Распознать по одёжке трудно: то костюм от Армани, то парик от Мартинеса, то третье-пятое-восьмое, но для генетики человека два и даже четыре поколения — мелочь. Под слоем наилучшей косметики только поскреби — отыщешь простую русскую останавливательницу коней на скаку.

Но вот круг чтения...

Некрасов тоже вопрошал:

Когда мужик не Блюхера И не милорда глупого - Белинского и Гоголя С базара понесёт?

Упор литературоведы обыкновенно делают на Белинском и Гоголе, а мне кажется, важнее другая строка — «с базара понесёт»!

То есть Некрасов говорит о литературе как о товаре — а он разбирался в этом вопросе досконально. Автор, если мечтает о рыночном успехе, должен заботиться и о том, чтобы его труд был доступен пониманию максимального числа потребителей.

Наша великая литература девятнадцатого века существовала преимущественно для меньшинства, для дворян и сливок остальных сословий. Пушкина, Лермонтова и Белинского при жизни авторов читали хорошо если пятеро из тысячи. Последний прижизненный номер пушкинского «Современника» не смог собрать и девятисот подписчиков. Роман «Преступление и наказание», написанный уже после признания критиками Достоевского первостепенным писателем (какая-никакая, а реклама), расходился скверно: две тысячи экземпляров тиража продавались пять лет.

"Высокий" автор девятнадцатого века часто жил на внелитературные доходы (унаследованные имения, служба, богатая бабушка и т.п.) либо, если таковых доходов не было, бедствовал. Что делать, читающей страной Россия в девятнадцатом веке предстаёт лишь в фантазиях неомонархистов. На деле же "я до сих пор ещё «Графини Лавальер» не прочел: всё нет времени", — думал Чичиков, и нисколько не стыдился. Да и у прекраснодушного Манилова в кабинете «всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года». За всех отдувался Петрушка.

Распространение грамотности привело к тому, что на рынок литературы и искусства пришли новые покупатели — сначала мещанин, а затем и мужик. Дворянин скукожился, а после семнадцатого года и вовсе исчез. Спрос мещанский и спрос крестьянский породили соответствующее предложение. Литература, театр, кинематограф и телевидение — лишь зеркало общества, а пенять на зеркало — мол, это из-за него у меня нос красный, рубаха без пуговицы и под глазом синяк — пользы никакой. И лечить отражение занятно, но бесполезно.

Нет, сказать, что зеркало совершенно не оказывает влияния на личность, не стану. Глядя в него, можно корректировать собственный облик — умыться, побриться, причесаться. Но это придётся делать самому, а не тому, кто отражается. Не всякий захочет. Подумает-подумает, да и махнёт рукой: принимайте, каков есть, любите чёрненького.

А чёрненький человек тонкостей не любит. Он устал.

Стало ли у грамотного человека больше досуга в двадцать первом веке по сравнению с девятнадцатым? Состав грамотных изменился. За неимением дворян возьмём чиновников, учителей, врачей. Само собой — служба, сверхурочные, без которых впору с голоду умереть. Затем: прислуги нет, всё самому — и варить, и стирать, и полы подметать. Транспортные пробки. Получается, с досугом стало сложнее.

Зато натуральному мужику, фабричному рабочему, честному ремесленнику или трактирному половому, похоже, досуга прибавилось. И он может открыть книжку или, во всяком случае, включить телевизор. Рынок диктует автору, но рынку диктует мужик. Не стоит преувеличивать роль навязчивой рекламы. Будь у меня возможность, я бы провёл эксперимент: выделил бы равные бюджеты на рекламу детективного сериала (книжного) современной российской писательницы, с одной стороны, и на рекламу хотите — полного собрания сочинений Белинского, хотите — сериала Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», со стороны другой. А потом бы сравнил объёмы продаж на базаре.

Внутренний голос, правда, говорит, что можно и не затеваться, результат предрешён. Вот оттрубил ухогорлонос девять часов на приёме (полторы ставки, обыкновенное дело), часа два-три на дорогу потратил, до Пруста ли ему? Тем более до Марселя («Фараон» Болеслава Пруса уставшему человеку более дружественен)... Я-то читаю не от великого ума, просто чтение — обязательная часть моей работы, и потому Прустов не боюсь. Зато на компьютер программу, требующую многочасовой тренировки и штудирования тысячестраничных руководств, устанавливать не буду. Здесь уж я совершенный мужик. Мне подавай интуитивно-понятный (то есть упрощённый донельзя, пусть за счёт сужения диапазона возможностей) интерфейс.

Вот и в литературе, в искусстве человеку требуется интуитивно-понятное. Интуитивно-понятный детектив, интуитивно-понятный боевичок, интуитивно-понятная мелодрама, интуитивно-понятная песенка.