Цвет: фиолетовый

– Ясно… – Елена снова сделала глубокие вдох и выдох, набираясь спокойствия. – Тогда всё ясно. Тогда получается, что вы сами вынудили меня ко всему этому…

– Следите за своим языком! – предупредил следователь и погрозил пальцем.

– Простите… так вот… Я стала сдаваться, не видела смысла всё это продолжать. И вот тогда-то появился он.

– На прошлом допросе Вы показали, что не знаете его имени. И фотопортрет дан весьма общий. Вы желаете что-то изменить в своих показаниях? – прервал её мужчина, роясь в бумагах.

– Нет. – Твёрдо ответила она. – Я всё сказала. Меня не волновало, как его зовут и какие цели он преследует.

– Но Вы же догадывались, верно? Не могли не догадаться!

– Да, он предложил отличную цену за то, чтобы у меня хватило стойкости не задавать очевидные вопросы.

– Так что именно он хотел?

– Это тоже есть в стенографии первого допроса. Мы можем сэкономить время…

– Здесь Я решаю, на чём мы будем экономить время, а на чём нет. Это Вам ясно? И потом в Вашем положении даже выгодно тянуть время, с учётом сложившихся обстоятельств.

– Говорите уж открыто – моей казни. – подбодрила его женщина. – Чего уж словоблудить?

По очередному кивку следователя, женщину больно ударили прикладом по пальцам. Она взвизгнула и скрючилась.

– Итак, что хотел тот мужчина?

– Он… Он хотел записать кого-то мне в мужья…

– В обмен на…?

– На еду для детей и лекарства для матери. Он обещал, что за всё время этого замужества раз в неделю мне будут присылать коробку с провиантом и таблетками. Если бы мне что-то понадобилось, мне надлежало вывесить рисунок этого за окошко.

– И условия сделки выполнялись Вами? И этим шпионом?

– Да, у моих детей появилась еда, одежда, обувь, даже карандаши и бумага. Книги со сказками. Лекарств для мамы было достаточно. Я вздохнула с облегчением и стала молиться, чтобы этот человек, которого записали в мои мужья жил подольше.

– Сколько это продолжалось?

– Полгода.

– И всё это время вы не знали ни имени, ни фамилии этого человека?

– Нет, – женщина уверенно покачала головой. – Мне это было неважно, никаких бумаг мне не дали.

– И что же случилось потом?

– А потом однажды за обедом ворвались ваши люди и притащили меня сюда. Полагаю, что остальное есть в этой папке.

– Мдааа, не густо, – разочарованно протянул следователь. – Мы могли бы и дальше продолжить пытки, но я не вижу в них смысла. Пожалуй, на этом мы закончим.

– Как вам будет угодно, – хмыкнула Елена.

– Напрасно, Елена Дмитриевна, бодритесь. Вот, например, Вы знаете, кто именно помог нам вас разоблачить?

– Да, – к нескрываемому удивлению следователя прозвучал ответ ровным голосом. – Это мой сын. Я не хотела замечать его намерений, мне следовало уделить ему больше времени, всё прояснить, но мне всё казалось, что это может подождать. Что на разговоры по душам у нас ещё будет время. Жаль… Но я полагаю, теперь государство поддержит его как борца с предателем, верно?

Следователь помедлил с ответом, прикидывая в голове что-то.

– А я был уверен, что Вы – умная и проницательная женщина. Весьма досадно, что столь же глупая и безрассудная. Последний раз спрашиваю, Вам есть, что добавить к своим показаниям?

Елена, поджав под себя ноги, упрямо помотала головой.

– Ну что ж… Уведите!

Её рывком подняли и почти потащили за собой вон из комнаты. Из короткого коридора женщину вывели на вечернюю улицу и толкнули к бетонной стене, покрытой брызгами крови и воронками от пуль. Она нашла в себе силы выпрямиться и прижаться спиной на последнюю опору в своей жизни, мысленно читая молитву.

Её стражники прицелились, Елена непроизвольно зажмурилась, ожидая выстрелов, но совсем иной звук раздался где-то впереди и заставил её вздрогнуть всем тело и поднять веки.

– Мама!

К ней в чуть великоватых сапогах, старом шерстяном тёплом платке, перевязанным крест-накрест на груди, бежала её дочь – девочка 6 лет.

Она с разбегу уткнулась лицом в живот матери и зарыдала.

– Мама! Мамочка!

– Шшшшш, девочка моя, тихо, всё хорошо! Милая моя, посмотри на меня… ну подними голову, солнышко! – Елена так хотела обнять свою дочь, но кисти ей так и не развязали. – Не плачь, Олюшка, ласточка моя, не надо…

Елена подняла глаз и увидела смертельно бледного сына – 14-летнего подростка с дрожащим подбородком и нашивкой городского дозорного.

– Вот и хорошо, – подумала женщина, – значит, ему будут давать приличный паёк и поселят где-нибудь. Может даже оставят жить в прежней квартире.

– Коленька, – ласково позвала она, – всё хорошо, сынок. Ты всё правильно сделал. Ты уж прости свою мать.

– Мама? Мама, почему ты так говоришь? Что он сделал? – девочка оторвалась от матери и хотела услышать правду, которую и так подозревала.

– Ничего, солнышко, ничего, – успокаивала её мать, прижимаясь щекой к макушке девочки. – Вы теперь останетесь вдвоём. Заботьтесь друг о друге, берегите…

Елена понимала, что видит своих детей в последний раз в жизни и должна сказать что-то важное, что-то значительное, но в голову лезли всё какие-то пустяки…