Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Перед пятым курсом института Алик Мень решил переправить свою библиотеку из Иркутска в Москву. Охотоведы пошли помогать ему упаковывать книги в чемоданы. Пока в садике накрывался стол, мы укладывали книги. Их было много, и большинство из них с одинаковыми переплётами. Александр подсказывал, какую книгу класть в какой чемодан. «Эту не сюда!» – сказал он мне. «Алик, как ты различаешь их, ведь они одинаковые?» – спросил я, и он пошутил, что большинство книг знает даже по запаху. Упаковали десятка два чемоданов. Стоял вопрос, как всё это погрузить незаметно в вагон поезда.

Закончив сбор, мы расположились под яблоньками за садовым столиком. Здесь впервые Борис Дедов поднял вопрос, почему Алик пошёл в Православие, а не в индуизм, иудаизм, буддизм, католичество или, наконец, в ислам – религии, которые Мень знал в совершенстве. Ответ был полным. «Из всех религий православная – самая гуманная, в ней не предусмотрено насилие над душой и телом и нет жёстких ограничений. Основа всех религий – Божественное начало». Он сообщил, что заканчивает цикл «История религий», где рассматривает их происхождение, жизнь их основателей и другие вопросы. В этот раз многие узнали, насколько глубоки его знания, и ещё более прониклись к нему уважением.

Опрокинув прощальную стопку, вся ватага с чемоданами на трамвае спустилась к вокзалу. Подали поезд Иркутск – Москва. Отыскали нужный вагон. И пока Том Самсонов и Аркадий Скрипкин развлекали проводников, мы занесли чемоданы с книгами в вагон и рассовали по полкам. Алик уехал.^[95]

Священник Георгий Чистяков

Отец Александр был теснейшим образом связан с той средой, в которой сохранились книги с дореволюционных времён, сохранились культура и вера. Внутри того микрокосма, в котором он жил, как будто революции и не было. Он читал Соловьёва и Бердяева, Булгакова и Бориса Чичерина.

Русские люди, подобные ему, разумеется, были, но они жили в Нью-Йорке или в Париже, а он здесь был единственным. Уже в четырнадцать лет он был сложившимся человеком. И всё из-за того, что его окружали потрясающие люди, которые помнили начало века, которые сохранили не только книги, но и живую память. Я всё время повторяю эти слова «сохранили книги», потому что это во времена его или моей юности значило чрезвычайно много. Я затрудняюсь назвать хотя бы ещё одного человека из его поколения, который бы так хорошо знал философскую и богословскую мысль начала века и до такой степени был органично с ней связан. Из поколения людей, которым сейчас уже сильно за восемьдесят, такие люди ещё были. А среди ровесников отца Александра это уже было невозможно. Он был единственным.

Человек на Западе, казалось бы, психологически ничего общего с отечественным выходцем из советского времени не имеющий, оказывается, тоже нуждается в отце Александре и в его слове. Когда итальянский писатель Джованни Гуайта[38] решил перевести книгу «Сын Человеческий» на итальянский язык, один из французских друзей отца Александра сразу же заметил, что этого делать не нужно, потому что на Западе существует и без того множество таких книг, где популярно и на высоком уровне излагалась бы жизнь Иисуса Христа. И ошибся. Когда «Сын Человеческий» вышел (сначала на итальянском, а потом в его же переводе по-французски), оказалось, что книга прекрасно раскупается. Она оказалась востребованной не только в России, но и в других странах в силу того, что в этой книге есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, полное слияние с Тем, о Ком он говорил, – с Иисусом из Назарета.^[96]

Татьяна Яковлева

Трудно описать, насколько переполненными событиями, встречами, делами были последние месяцы жизни отца Александра. В сентябре 1990 года у меня кончились экслибрисы, которые мы наклеивали на книги приходской библиотеки. Я сказала об этом отцу Александру, и на следующий день он привёз мне целую пачку экслибрисов! Не забыл! Я тогда поразилась этому, потому что у меня от переутомления случались провалы в памяти (хотя мои нагрузки были несравнимо меньшими, чем его).

Анжела Ялышева

Мою жизнь можно разделить на два отрезка: до встречи с отцом Александром и после.