Твой ангел-хранитель

Простить врагу своему, врагу нераскаявшемуся, который по-прежнему смотрит косо, оговаривает за спиной и не прочь подбросить при случае пучок саркастического хвороста в костер твоего незатухающего негодования или обиды… Возможно ли?

Начитавшись о подвигах святых отцов, стреножишь норовистое сердце и одариваешь приближающегося врага своей напористой улыбкой, бросаешь активное приветствие в насторожившиеся уши, но, не дождавшись при этом горячего отклика, не узрев радостно развевающийся белый стяг перемирия, впадаешь в привычное самоедство: «Сделала из себя посмешище! Сунулась со своими дурацкими дружбами во вражий стан!»

И начинают всплывать на поверхность старые, давно переваренные обиды и раздражения… Всё то зловоние, что казалось давно похороненным и забытым, снова охватит сердце – и уже не даст до утра закрыть воспаленные бессонницей глаза.

Есть те, кто проще и легче воспринимает обиды и обидчиков, ввиду того, что обиды, наносимые им, лишь царапают кожу души, не проникая вглубь. Но кто задет глубже, чей порог чувствительности ниже, чья уязвимость больше, чье самолюбие обостренней – простить зачастую не в состоянии.

Очень тонко и живо изображает такую остро уязвимую душу, задетую обидой, и механизм ее злобной накрутки Ф. М. Достоевский.

Там, в своем… подполье наша обиженная, прибитая и осмеянная мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие, злобно поддразнивая и раздражая себя собственной фантазией. Сама будет стыдиться своей фантазии, но все-таки все припомнит, все переберет, навыдумает на себя небывальщины, под предлогом, что она тоже могла случиться, и ничего не простит. Пожалуй, и мстить начнет, но как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить, ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить сама выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется. На смертном одре опять-таки всё припомнит, с накопившимися за все время процентами и… («Записки из подполья»).

На смертном одре… Страшно дойти до смертного одра с камнем за пазухой. Или быть повинной в том, что кто-то другой, ввиду наших действий, слов, равнодушия, долгие лета держит за пазухой ожесточение или боль… «потому что мы прошли через их жизнь, как нож врезается в человеческое сердце: в момент трагедии мы показали им безразличие, в момент нужды мы их обошли, а порой отнеслись к ним со злобой». (Митрополит Антоний Сурожский).

И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим… (Мф. 6:12).