Тысячелетие России. Тайны Рюрикова Дома

А вот брату Андрею Большому отказ от участия в походе вышел боком. На следующий год великий князь пригласил брата в гости, а потом приказал схватить брата Андрея и его сыновей и заточить в темницу. Типографская летопись так объясняет поступок великого князя: «…князь великий Иванъ Василъевичъ всея Руси сложи съ собе крестное целование братоу своему князю Андрею Василъевичю за его измену, что онъ изменилъ крестное целование, думалъ на великого князя Ивана Васильевича, на брата своего на старейшаго, съ братьею своею, (ъкняземъЮръемъиськняземъБорисошисъкняземъАндреемъ, да к целованию ихъ привелъ на томъ, что имъ на великого князя, на брата своего старейшаго, стояти содного, да и грамоты свои посылалъ в Литву къ королю Казимеру, одиначася с нимъ на великого князя, да и самъ з братомь своимъ со княземъ Борисомь отьежжалъ отъ великого князя, да посылалъ грамоты свои к царю Ахматоу Болшиа Орды, приводиша его на великого князя на Рускую землю ратью, да с великого князя силою на Ордынского царя воеводы своего и силы не послал, а все то чиня измену великомоу князю, престоупая крестное целование».

Конечно, главная вина Андрея Большого перед великим князем была в том, что он продолжал жить «по-удельному», как самостоятельный, независимый князь. Обвинения же в государственной измене выглядят притянутыми за уши, а связь с ханом Ахматом, двенадцать лет как почившем в бозе, надуманной (и не потому, что Андрей Большой не мог сговориться с Ахматом вообще, а потому, что сам ход событий в 1480 г. в таком случае проходил бы по другому сценарию). Интересно, что Борис Волоцкий, тоже участвовавший в мятеже 1480 г. (и даже бывший его инициатором!), но вовремя признавший верховенство старшего брата, ни в каких таких шашнях с Ахматом обвинен не был.

Но все же даже по меркам Средневековья Иван III поступал чересчур круто. И когда Андрей Большой умер в темнице, Ивану III пришлось разыграть скорбь и плач по брату. Правда, винился великий царь не в том, что вероломно заточил брата, а только в непредумышленной смерти оного в темнице.

Зато об укреплении крымско-московских отношений великий князь Иван Васильевич не забывал, в буквальном смысле этого слова, до самой смерти. За 16 дней до своей кончины великий князь якобы говорил крымскому послу: «…чтобы и меня для учинил так, при мне бы сына моего Василия учинил себе прямым другом и братом, да и грамоту бы ему свою шертную дал, а мои бы то очи видели. Зоне же царь ведает сам, что всякий отец живет сыну…»

Но со смертью великого князя крымско-московские отношения потихоньку начали ухудшаться. В1510 г. в Москву с дружественным визитом прибыла жена Менгли-Гирея, «царици Нартарсана», которая потом «…поиде къ Казани къ сыну своему царю Махметъ Аминю Казанъскому». В 1512 г., также транзитом через Москву, она уехала в Крым, вместе с московским послом Михаилом Тучковым.

Но «…шов же весны приходили Крымскаго дети на оукрайноу, на Московские, плениша волости Воротынские и Одоевские и Коломноу и Вълокь».

А после смерти Менгли-Гирея в 1512 г. московско-крымские отношения начали ухудшаться с катастрофической быстротой. И дело не только в личностях Василия Ивановича и Махмет-Гирея. Просто общий враг — Большая Орда — был разгромлен, а трофеи поделены. Государства, ранее дружившие «через соседа», сами стали соседями. И через какое-то непродолжительное время вспыхнул новый конфликт, который по своей сути был продолжением старого, русско-ордынского. И закончился он новым монголо-татарским игом — на сей раз «по-крымски».

* * *