Укриана. Фантом на русском поле

Да и взрослый воцерковившийся человек, чьи мысли плавают в евангельских и святоотеческих текстах, начинает менять свой лексикон. Вместо слова «интрижка» он скажет «блуд». Не хихикнет: «прикольно», а строго скажет: кощунственно. Пустое для русского сознания слово «актёр» заменит на выразительное и корневое «лицедей». Такой человек называет вещи своими именами потому, что это церковно-славянский учит его: зри в корень.

А потом, когда корневые слова вновь укоренят его в традиционной христианской нравственности, он и поступит иначе, чем поступил бы прежде. Получая, например, прилог завязать интрижку (слово лёгкое такое, почти шёлковое, какими-то духами пахнет!), он вдруг понимает, чем кончится принятый помысел. Смердящим блудом. Тяжелой тоской и холодной пустотой на сердце.

Бывает, через церковно-славянский язык Господь уже совершенно очевидно помогает. Когда мой сын поступал в престижный гуманитарный вуз, на собеседовании перед ним поставили икону и спросили: кто изображён на ней?. Предполагалось, что молодой человек, конечно же, не может этого знать; требовалось проявление находчивости. Велико же было изумление комиссии, когда юноша ответил: «— Параскева Пятница». Недоуменно поднятые брови:«— Как ты догадался?».«— На ней же написано»…«- Ты знаешь церковно-славянский?!» (Это прозвучало примерно как: ты знаешь санскрит!). Очередной ответ удивил преподавателей ещё больше: «— Когда по утрам и вечерам читаешь молитвы, поневоле начинаешь понимать»…

Впрочем, мы можем сколько угодно рассуждать о пользе церковно-славянского, но лучше посмотрите на такую картину. Вот комната, где постоянно звучит Псалтирь, а вот ветка от соседнего дерева. Она столь явно тянется в это окно, что не понять невозможно: сама жизнь проистекает из этого намоленного пространства. Когда-нибудь, Бог даст, такой станет вся Россия.

Диагноз русскому языку поставлен. Он нуждается в «отчитке» церковно-славянским.

Счастье — русское и нерусское

«Не только мысль каждого народа направляется словом его родного языка, но и образ жизни народа, его видение этого мира и своей роли в нём зависят от слова. Но и, что очень опасно, ослабление народов также возможно через язык, когда человеку навязываются представления и обычаи, образ мысли и видение мира, отличающиеся от тех, что заданы его родным языком…

Психологи говорят, что архетипы мышления — это пра-мысли, пра-образы мыслей. А мысль невозможна без слова, она неразрывна со словом, она облечена в слово. Значит, без языка действие архетипов мышления невозможно. Тогда именно в языке и следует искать формы выражения таких архетипов для защиты от нейролингвистического программирования». [45, с. 9, 11]. Сам язык может и должен спасти от самоубийственных процессов!

Почему число умерших и погибших трудоспособных мужчин, по данным Роскомстата, в четыре раза превышает аналогичный «женский» показатель? Доктор медицинских наук Игорь Гундаров отвечает: «Эпидемия сверхсмертности в России является результатом навязывания исторических и культурно чуждых для нас духовных ценностей. Тип мышления, всячески внедряемый в сознание русского человека, противоречит его нравственно-эмоциональному генотипу, и вымирание нации является специфической реакцией отторжения чужой духовности».[111]

«На Западе «интимизация» культуры, её обращение к индивиду произошло в XVII–XVIII веках. Это отразилось в европейских языках (например, проявилось немыслимое ранее словосочетание «моё тело» — естественная частная собственность индивида). И.С.Кон приводит такие примеры: «Староанглийский язык насчитывал всего тринадцать слов с приставкой self (сам), причем, половина из них обозначала объективные отношения. Количество таких слов (самолюбие, самоуважение, самопознание и т. д.) резко возрастает начиная со второй половины XVI в., после Реформации… В XVIII в. появляется слово «характер», относящееся к человеческой индивидуальности… В том же направлении эволюционизировали и другие языки». [35, с. 330].

Опыт языка гораздо богаче опыта жизни отдельного человека. «Лингвисты, изучающие национальные языковые картины мира, практически всегда сталкиваются с языковой генетической памятью, которая диктует человеку модели поведения, правила отношения к Богу, к жизни, к Родине, к счастью, к богатству. К примеру, счастье осмысливается в исконных значениях языка как своя часть, то есть собственная доля, участь, судьба. И поэтому русское счастье может быть и трудным, и горьким, и со слезами смешанным. А англо-американское счастье — happiness — образовано древним пра-корнем со значением хватать, хапать, хитить. Как видим, у русских и англичан разные представления о счастье в силу разной картины мира, которую диктует язык». [45, с.9].

«В Европе на вопрос как проехать? Вам ответят буквально так: возьмите вон ту дорогу (prenez cette route, take this way) и поезжайте. И этот смысл… торчит там повсюду: вначале нужно схватить и присвоить, а потом уже можно что-то делать». [38-2, с. 52].

Иметь или быть. Отступление.