Уоррен Баффет. Биография

Летом Уоррен продавал кока-колу. Его покупателями были отдыхающие, которые загорали у озера Окободжи. Продавать содовую было намного выгоднее, чем жевательную резинку. За каждые шесть бутылок он выручал пять центов и с гордостью опускал их в никелированный аппарат для размена денег, который носил на поясе. Этот аппарат он также использовал, когда ходил по домам и продавал газету Saturday Evening Post и журнал Liberty.

Аппарат для размена денег заставлял его чувствовать себя профессионалом. Он символизировал ту часть процесса продаж, которая больше всего нравилась Уоррену, — собирательство. И хотя он все еще собирал крышки от бутылок, монеты и марки, но теперь занялся еще и коллекционированием наличных денег. У него дома в ящике лежали двадцать долларов, которые отец подарил на шестилетие. Туда же Уоррен складывал деньги, вырученные от продаж, и записывал все поступления в маленький бордовый блокнот — свой первый банковский счет.

Когда Уоррену было девять или десять лет, они со Стю Эриксоном занялись продажей подержанных мячей для гольфа в Элмвуд-Парк, пока кто-то не сообщил в полицию и их не выгнали. Однако когда полицейские пожаловались родителям Уоррена, Говард и Лейла никак на это не отреагировали. Они считали, что их сын стремится к чему-то и это хорошо. По мнению сестер Уоррена, то, что он был единственным мальчиком в семье, да еще и развитым не по годам, создавало вокруг него своеобразный ореол и многое просто сходило ему с рук².

В возрасте десяти лет Уоррен получил работу продавца арахиса и попкорна на играх по футболу в Университете Омахи. Он ходил по трибунам и кричал: «Арахис, попкорн, всего за пять центов, покупайте арахис и попкорн!» Президентская избирательная кампания 1940 года шла полным ходом, и он насобирал десятки различных значков за Уилки—Макнари^{44 45}, которые нацепил на рубашку. Их лозунг «Вашингтон не хочет, Кливленд не может, а Рузвельт не должен» разделяли все Баффеты, считавшие возмутительным решение Рузвельта баллотироваться на третий срок. И хотя в то время в США не было конституционного ограничения количества сроков, страна отказалась от идеи «президента-императора»⁴⁶. Говард считал, что Рузвельт был деспотом, играющим на публику. Сама мысль о том, чтобы Рузвельт остался еще на четыре года, приводила его в бешенство. Хотя, по мнению Говарда, Уэнделл Уилки был политиком слишком либеральных взглядов, он проголосовал бы за любого кандидата, лишь бы избавиться от Рузвельта. Уоррен разделял политические взгляды отца и с удовольствием носил значки в поддержку Уилки—Макнари на стадионе. Узнав об этом, менеджер пригласил его к себе в кабинет и потребовал снять их, боясь реакции сторонников Рузвельта.

Уоррен положил значки в фартук, и некоторые из монет застряли между значками и булавками. Когда после игры он пришел сдавать деньги, менеджер попросил его вывернуть карманы и выложить содержимое на стол. Он забрал все значки. «Это был

мой первый урок бизнеса, — говорил Баффет. — И довольно печальный». А когда Рузвельт после победы на выборах остался на третий президентский срок, Баффетам стало еще печальнее.

В то время как у Говарда на первом месте стояла политика и лишь потом шли деньги, у его сына все было наоборот. Уоррен бродил вокруг офиса отца, который находился в старом здании Национального банка Омахи, каждый раз, когда у него была такая возможность. Он читал биржевую колонку в журнале Barron’s и книги с книжной полки Говарда. Он «прописался» в комнате для клиентов небольшой компании Harris Upham & Со, которая находилась этажом ниже офиса Говарда и занималась операциями с ценными бумагами. Ему поручили задание, которое он считал для себя верхом роскоши, — по субботам он указывал текущие котировки акций на специальной доске. Во времена Великой депрессии работы было немного. В выходные по-прежнему проходили двухчасовые торги. Скучающие работники, которым нечего было делать, сдвигали стулья в комнате для клиентов полукругом и вяло наблюдали за ценами на основные акции, появляющимися на мониторе Trans-Lux⁴⁷. Иногда кто-то неторопливо поднимался с места и отрывал кусок ленты из лениво щелкавшего тикера. Уоррен приходил в контору с двоюродным дедом по отцовской линии Фрэнком Баффетом (семейным мизантропом, который чувствовал себя несчастным из-за того, что Генриетта, которая уже давно умерла, в свое время выбрала в мужья его брата Эрнеста) и двоюродным дедом по материнской линии Джоном Барбером³. Каждый из них был рабом давно укоренившейся привычки узко мыслить.

«Дед Фрэнк был абсолютным “медведем”, а дед Джон — “быком”. Я сидел между ними, и каждый хотел завоевать мое внимание, убедить меня в своей правоте. Они не любили друг друга и не стали бы даже разговаривать, если бы между ними не сидел я. Мой двоюродный дед Фрэнк думал, что мир в целом катится к своему концу.