Упразднение смерти. Миф о спасении в русской литературе ХХ века

Блоковский Исус Христос обещает своему народу и своей стране (как тютчевский Христос, он избрал «своим» пространством Россию), что переход в иное онтологическое измерение возможен сейчас и «здесь», в России, так как «апокалипсис наших дней» в виде Октябрьской революции произошел именно в ней. В результате три негативных аспекта программы спасения уже утратили свою силу, а позитивные начали воплощаться в жизнь. В описываемом в поэме Петрограде 1918 года Старый мир если и не уничтожен, то все же безвозвратно разрушен вместе с его марионеточными «столпами общества», в том числе с главной марионеткой — царем, этим «мини-Демиургом». На смену традиционному христианскому смирению и жалости даже к «самым малым» прежнего мира пришли чувство человеческого достоинства, самоуважения и доверия к собственной силе. Ведь одержана большая победа: люди плоти — «мещане» всех классов и «буржуи» — потеряли власть и общественное значение, а «людей души» или перевоспитывают, или уничтожают. Правда, и в лагере победителей есть те, кому нелегко дается уничтожение Старого мира. К ним принадлежит красногвардеец Петруха — его слабость в том, что он страстно любит «недостойную» Катю, плоть от плоти Старого мира, и, может быть, любит ее даже больше, чем великую революцию. Его перевоспитанию и преображению посвящен сюжет поэмы. Товарищи Петрухи, кажется, уже поняли истину Нового мира и играют по отношению к нему роль учителей. Зная или, по крайней мере, «чуя», что они служат «мостами» к сверхчеловечеству, товарищи Петрухи убеждают его на своем языке, что все «древнее прошло» (2 Кор. 5: 17) и что он, несмотря на потерю любимой Кати, должен участвовать в их общем деле.

В конце поэмы апостольский коллектив в богостроительском духе воскрешает Христа, доказывая, что Человек выше своих богов и, следовательно, потенциально сам есть Божество. Это осознание богоподобной сути человека указывает на подлинно универсальный характер нового Евангелия, так как боги меняются в зависимости от религии и истории, а человечество, осознавшее свою суть, везде одно и то же. Это также указывает на то, что само Время совершило решительный скачок вперед. Теперь воскрешение Христа открывает новую эру во всемирном масштабе, ибо воскрешает истинного Христа. Положено начало смелому эксперименту, чьи зачинатели, подобно библейским апостолам, сперва не полностью осознают смысл собственных действий, но тем не менее делаются освободителями всего мира. В стихотворении «Скифы», написанном вскоре после «Двенадцати», также провозглашается универсальная применимость русского эксперимента; поэт призывает все человечество объединиться в общем деле полного переустройства действительности:

В последний раз — опомнись, старый мир!На братский пир труда и мира,В последний раз — на светлый братский пирСзывает варварская лира!

В поэме «Двенадцать» энергия, высвобожденная динамикой истории, столь велика, что «невозможный» прыжок в эру Третьего Завета кажется очень и очень возможным. Время потеряло диахроническое измерение: прошлое уничтожено (хотя по-прежнему цепляется за настоящее и даже тщетно пытается проникнуть в будущее), а будущее проецирует себя «назад» в настоящее, вклиниваясь в него с «другого берега». Эта необычная синхрония придает убедительность поэтическому предсказанию Соловьева, согласно которому власть времени и пространства обречена на уничтожение: «Ты владыками их не зови» («Бедный друг! истомил тебя путь…», 1887). В метельном вихре распадающейся материи разрушающий конечность времени Христос, воскрешенный собратьями, зовет человека в царство, где больше нет смерти. Ниже будет рассмотрена цепочка событий, ведущих к этому новому бытию, где все «будет иначе» (Гиппиус).

Старый мир

В блоковской поэме погибший Старый мир, судорожно цепляющийся за свое существование, сосредоточен в одном из самых развращенных городов России — в Петрограде, бывшем Санкт-Петербурге, столице старой империи. Старый мир — это также деревенская Русь, «кондовая, избяная, толстозадая», при этом иронически называемая «святой» (350). Судя по этой характеристике, русская деревня остановилась в своем развитии на какой-то растительно-животной стадии и была населена не действующими, а прозябающими людьми. Вот для чего нужно «пальнуть бы пулей» (350) в инертную, бездумную и лицемерную Святую Русь — чтобы пробудить ее от сна в излюбленных ею мягких пуховиках. Но в первую очередь «пули» грозят самому Петрограду, где безнравственная праздность правящих классов выродилась в разнузданную развращенность и испорченность его населения.