Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

— На то и намекаю, государыня, что в постели-то тебе с Изяславом Владимировичем будет легче столковаться, — ответил Матвей Цыба, чуть понизив голос. — Ты не словесами, а наготой и покорностью своей пытайся его пленить. Верный совет тебе даю!

— Не нужны мне твои советы срамные! — резко проговорила Феодосия Игоревна. Она хотела было испить медовой сыты, но так и не донесла чашу до рта, поставив ее на стол раздраженным движением.

Матвея Цыбу задело за живое то, что его собеседница воротит от него нос и не желает следовать его советам.

— У вас, у баб, волос-то длинный, а ум короткий, — проворчал Матвей Цыба, вытирая свои жирные губы тыльной стороной ладони. — Трясетесь вы над своей непорочностью, как над златом-серебром. Это в одеждах вы отличаетесь: кто княгиня, кто боярыня, кто крестьянка… А без одежд вы все одинаковы: знатные и незнатные, монашки и блудницы. От голой княгини тот же прок, что и от простолюдинки.

В этот момент к столу приблизилась дочь хозяина избы, чтобы забрать грязные тарелки и унести за печь, где стояло на скамье корыто с горячей водой для мытья посуды. На вид девушке было около восемнадцати лет, у нее было простодушное неброское лицо, большие голубые очи и длинная коса. Ее фигура имела ярко выраженные пышные формы, проступавшие сквозь складки длинного льняного платья.

— Как зовут тебя, красавица? — с похотливой улыбкой спросил Матвей Цыба, схватив хозяйскую дочь за край длинного одеяния и притянув ее к себе.

Девушка сильно смутилась, ощутив на своих бедрах смелые мужские руки.

— Баженой кличут, — тихо ответила она, опустив голову.

— Красивое у тебя имя, — осклабился Матвей Цыба, — да и сама ты прелесть до чего мила! Вот тебе от меня подарочек.

Матвей Цыба извлек из кожаного кошеля, прицепленного к поясу, серебряную монету и вложил ее в мягкую девичью ладонь.

Голубые очи юной крестьянки расширились от изумления, когда она увидела в своей руке серебряный арабский дирхем. Такие деньги были большой редкостью и в этом небогатом доме, и в этой деревеньке. На Руси в ту пору чаще всего имели хождение именно арабские серебряные монеты, ценившиеся здесь за высокое качество чеканки.

Собрав тарелки с объедками, Бажена упорхнула за печь, где возилась с горшками ее мать. Судя по изумленно-приглушенному женскому говору за печью, щедрость боярина Матвея произвела на обеих крестьянок сильное впечатление.

Когда со двора в избу зашел сам хозяин этого жилища с охапкой наколотых дров в руках, то Матвей Цыба подкатил и к нему, пригласив сесть с ним за стол. Крестьянина звали Оверьян. Отказаться он не посмел, поэтому сел рядом с Матвеем Цыбой на колченогий табурет.

— Дочь твоя мне вельми по душе, друже Оверьян, — без обиняков заговорил боярин Матвей с улыбкой на устах. — Коль уступишь мне ее на ночку, то я щедро тебя вознагражу. Целый год сможешь оброк не платить.

После этих слов Матвея Цыбы Феодосия Игоревна резко вскинула голову и взглянула на него с негодованием.

Однако плечистый бородатый Оверьян заинтересовался предложением своего знатного гостя, глаза его так и загорелись алчным блеском.

— Сколько же серебра ты мне отсыплешь, боярин? — спросил он, облизав пересохшие губы. — Дочка-то моя в самом соку! Ни под кем она еще не лежала, чиста, как лебедушка!

— Заплачу я тебе четыре монеты серебром, друже. — Матвей Цыба хлопнул смерда по могучему плечу. — Ну что, по рукам?

— Четыре монеты, конечно, на дороге не валяются, — в сомнительном раздумье обронил Оверьян, почесав голову, — однако ж, боярин, телесная непорочность моей дочери стоит дороже. Уж не обессудь.

— Ладно, плачу пять монет серебром, — после краткой паузы произнес Матвей Цыба. — Я тебя понимаю, друже.

— Прекрати немедля это бесстыдство, боярин! — Феодосия Игоревна стремительно поднялась со стула. Ее гневные глаза так и впились в Матвея Цыбу. — Иль креста на тебе нет! Не смей вовлекать в тяжкий грех этого мужика!

— Не нравится — не слушай, государыня, — скривился Матвей Цыба. — Иди-ка лучше спать! В соседней избенке тебе уже приготовлена постель.

— Ох и свинья же ты, боярин! — сказала Феодосия Игоревна и направилась к низкой двери, чуть нагнув голову в белом платке и круглой парчовой шапочке. Прежде чем толкнуть дверь рукой, княгиня обернулась и презрительно бросила Матвею Цыбе: — Не ведала я, что ты такой негодяй!

Едва за ушедшей княгиней захлопнулась скрипучая дверь, как Матвей Цыба по-приятельски толкнул Оверьяна локтем, шепнув ему на ухо:

— Ишь, паву из себя корчит! Прямо не подступись, а сама всю жизнь супругу изменяла направо и налево! — Боярин погрозил кулаком в сторону двери.

— Да ну? — выразил сомнение простодушный Оверьян.

— Вот тебе крест! — Матвей Цыба размашисто осенил себя крестным знамением, глядя в глаза собеседнику. — Чтоб мне провалиться!

* * *