Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

Огнищанину Лихославу с той поры, как сгорела восточная стена Рязани, не давала покоя мысль, что все это множество русского люда, собравшегося в городе в надежде на спасение от татар, просто-напросто обречено на погибель. Сегодняшняя сеча показала, что татары могут совершать глубокие прорывы в город, ибо численность защитников Рязани тает с каждым днем. То напряжение — душевное и физическое, — с каким рязанцы раз за разом отражают приступы врага, Лихослав чувствовал и на себе. Всех здравомыслящих людей не покидало горькое осознание того, что конец близок.

В эту ночь Лихослав пригласил к себе в дом несколько человек, в настроении которых он нисколько не сомневался. Ночными гостями огнищанина были: его двоюродный брат Ян, купец Никодим, по прозвищу Сова, бояре Ельмец и Пустимир. Самым же важным гостем был князь Давыд Ольгович, доводившийся двоюродным братом черниговскому князю Михаилу Всеволодовичу. Ельмец и Пустимир были киевскими боярами, их в качестве заложников отправил в Рязань грозный Ярослав Всеволодович, захвативший Киев. Угодил в заложники и Давыд Ольгович за свое родство с Михаилом Всеволодовичем, непримиримым врагом суздальских князей.

Оказавшиеся в Рязани киевские и черниговские заложники поначалу радовались, что вырвались живыми из рук мстительного Ярослава Всеволодовича. Однако нашествие татар на окские земли, гибель рязанских князей и плачевное положение Рязани, обложенной татарскими полчищами, очень скоро уверили заложников в том, что они угодили из огня да в полымя.

Об этом и вели речь, не стесняясь выражений, бояре Ельмец и Пустимир. Оба являлись большими мастаками по плетению интриг и козней, участвуя в княжеских распрях, и при этом они всегда выходили сухими из воды. И вдруг здесь, в Рязани, случилась страшная непредвиденная беда: над обоими смутьянами нависла угроза смерти от рук диких язычников!

Умирать в осажденной татарами Рязани ни жалкой смертью, ни доблестной Ельмец и Пустимир не собирались. Они этого и не скрывали перед собравшимися в доме Лихослава в этот поздний час, считая тех своими единомышленниками.

— Куда вы клоните, бояре? — промолвил Давыд Ольгович, которого подняли с постели, толком ничего не объяснив.

Ельмец и Пустимир в растерянности переглянулись. Затем оба посмотрели на Лихослава: мол, растолкуй князю, что к чему.

— Пойми, княже, Рязань уже не оплот от нехристей, но скорее ловушка для всех собравшихся здесь русичей, — вкрадчиво проговорил огнищанин. — Скоро мунгалы ворвутся в Рязань и устроят тут резню. Вот я и предлагаю выбираться из города, пока не поздно.

— Куда выбираться? — не понял Давыд Ольгович.

— За Оку, князь. В леса! — Лихослав махнул рукой в западном направлении.

От этого резкого движения огонек светильника, стоящего на столе, затрепетал, будто испуганный мотылек.

Ельмец и Пустимир напряженно вглядывались в узкое лицо князя с тонкой бородкой клинышком и короткими темно-русыми усами.

— Удирать, значит, собрались! — криво усмехнулся Давыд Ольгович. — Да в чистом поле мунгалы побьют вас стрелами, как косуль!

— А в Рязани не побьют? — язвительно бросил купец Никодим. — Вот ворвутся нехристи в город, и будет их по десятку на каждого нашего воина.

— Ночь, княже, самая лучшая защита от татарских стрел, — заметил Лихослав. — За ночь далеко утечь можно.

— Не по-христиански сие — своих в беде бросать, — хмуро сказал Давыд Ольгович, который в свои тридцать лет успел побывать во многих передрягах, участвуя вместе со своими дядьями и братьями в межкняжеских распрях.

— О чем ты, княже? — недовольно поморщился Пустимир. — Уж коль Роман и Глеб Ингваревичи не спешат выручать Рязань, то нам-то и вовсе нету смысла насмерть тут стоять!

— У тебя ведь жена и сын в Путивле остались, княже, — как бы между прочим обронил Лихослав. — Каково им будет узнать, что ты голову сложил в Рязани. Но самое печальное то, что сын твой удела княжеского лишиться может. Братья твои, родные и двоюродные, о своих сыновьях радеть будут, а твой сын им будет в тягость.

Давыд Ольгович нахмурил брови, отчего его лицо с тонким носом и близко посаженными глазами обрело облик эдакого злодея. Князь явно не блистал правильностью черт, а когда мрачнел или становился задумчивым, то в чертах его проступало что-то отталкивающее и устрашающее.

Сказанное Лихославом угодило не в бровь, а в глаз.

Давыду Ольговичу было хорошо известно, сколь жадны до чужих уделов его братья.

— Ладно, бояре, — нехотя промолвил он, — будем прорываться из Рязани. Воеводе Твердиславу об этом, конечно, ни слова?

— Боже упаси! — воскликнул Лихослав. — Этот безумец готов сам смерть принять в неравной сече и всех прочих рязанцев за собой на тот свет утянуть.

— Кто жаждет доблестной кончины, тот ее скоро получит! — проворчал Ян, двоюродный брат огнищанина.

— На сборы всем час, не больше, — строго сказал Лихослав. — Ежели уходить, то этой же ночью. Встречаемся возле восточной угловой башни детинца. Ничего обременительного с собой не брать, лишь оружие и ествы немного.

— А злато? — проговорил Никодим. — Злато я оставить не могу!