В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

– А я вот – очень люблю. Когда мы только что приехали в Ленинград из Казахстана, я часто ездил с мальчишками сюда купаться. В Бумажной речке. Там и дерево есть, помнишь, такое нависшее над водой?

2.

Понемногу я стала привыкать к проспекту Стачек. Я выросла и постоянно ездила по нему взад-вперед то на машине, то на маршрутках. Стояла на нем в пробках. Выходила и шла пешком. Застревала под ним в метро, в тоннеле между «Нарвской» и «Кировским заводом» («Что, распрыгался, козел, да? Распрыгался, да?» – и мы поехали). Папу моей дочки, фотографа, чуть не побили однажды гопники Нарвской заставы, которых он попытался заснять, а потом сами же заявили на него в милицию, когда он дал сдачи. Пять лет назад я провела полгода, делая корпоративный брендбук для одного оборонного завода, располагавшегося по соседству. Мы взяли больше сотни интервью у самых разных людей с этого завода – от директора до рабочего, от инженера до уборщицы. Знаете, бывают такие детские книжки со множеством маленьких наклеек: городок, который нужно населить? С той поры моя Нарвская застава населена заводчанами:

– угол Промышленной и Турбинной – киоск «Пиво-воды», где работал однорукий ветеран войны;

– Нарвский универмаг – рюмочная, которую называли «Радио-няня», потому что на заводе изготавливали и радиодетали;

– речка Екатерингофка – там после войны утонул старший брат одного из именитых заводчан;

– и многое другое.

Везде наклеено по фигурке. А кое-где они располагаются даже в несколько слоев-эпох. Так проспект Стачек с окрестными улицами стал для меня еще ближе и роднее.

3.

И вот я еду по проспекту Стачек, снова за рулем, стараясь не попадать в его чудовищные колеи. Еду и думаю о том, что у меня двое детей, но мне хочется и третьего – большого, приемного ребенка.

У моих друзей есть приемные дети; я уже несколько лет читаю форумы; я в деталях знаю, какой ад в детских домах, и как этот ад приходит в семьи приемных родителей, и как они помаленьку, с годами, ценой невероятных усилий помогают новому члену семьи «стать своим». Знаю, какой трудной бывает эта работа по адаптации и с какой жутью приходится сталкиваться людям в ребенке и в самом себе. Уже несколько лет я предпринимаю различные шаги с тем, чтобы подготовиться ко всему этому. Теперь же младшая дочь подросла, ей два, наступило лето, а с ним и время решительных действий: я записалась в школу приемных родителей и собираю документы.

И вот я еду по проспекту Стачек, и мне приходит на ум дурацкая аналогия. Я думаю о том, что, в сущности, воспитание приемных детей – или, если можно так выразиться, мода на приемство, – чем-то похоже на ремонт проспекта Стачек своими силами. Вот как если бы жители вышли однажды, скинулись на инструменты и материалы, нарядились во что не жалко и давай ремонтировать, и каждый берет себе свой квадратный метр этой дороги. К примеру, я беру на себя ответственность вот за этот пятачок – вот за этот.

Я ехала быстро, но, честное слово, помню – это было недавно – отлично помню, где в тот момент находилась: у дома номер NN, неподалеку от улицы Трефолева.

Фу, как цинично, тут же подумала я, еще неизвестно, кто кого ремонтирует – мы детишек или детишки нас! – но мысль оказалась цепкой. Мой мозг любит наглядность. И с тех пор всякий раз, проезжая мимо дома NN по проспекту Стачек, я вспоминала ремонт квадратных метров асфальта.

И всякий раз, как меня одолевали сомнения по поводу моего предприятия (у меня и так двое! – а я один взрослый в семье! – деньги? – время? – справлюсь ли? – приемные дети такие трудные!) мой личный внутренний дядька, который не имеет никаких аналогов в реальном мире, язвительно нудел мне в уши:

– Хочешь не хочешь, а выйдешь и построишь.

– По этой дороге весь город ездит.

– Что, забоялась? А кататься-то небось любишь. Вот как-нибудь въедешь в ямку, так будешь знать.

4.

Мне очень повезло. Моя приемная дочка оказалась совсем не трудной. Это обычная девочка, почти не хлебнувшая детдомовской науки выживать. Ее история – на редкость человекоразмерная. В ней нет ни предательства, ни насилия, только простое «горе-злосчастье».

Это почти диккенсовский, достоевский сюжет. Расскажу вкратце, издалека, чтобы соблюсти уважение ко всем участникам – ведь это реальные люди.

Жил-был мальчик на Нарвской заставе. Его родители рано умерли, и мальчик попал в детдом, который находился в Петергофе. Он часто бродил в Нижнем парке, среди фонтанов; полюбил рисовать, научился играть в шахматы, но в жизни не слишком преуспел.

И жила-была в его дворе маленькая девочка, которая осталась без родителей еще раньше. Ее воспитывали тетка и старший брат, который жил в том же детдоме, что и мальчик. Друзья повзрослели, пошли работать и каждый день вместе забирали девочку из детского сада.

Прошли годы, случилось много всего, но вот что удивительно: девочка выросла, и они с этим мальчиком стали жить вместе.

Я намеренно опускаю подробности. Впрочем, многого я и не знаю.

Потом у них родилась дочка. И когда ей исполнилось девять, ее мама умерла от воспаления легких.