В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Однажды с перепою, с переругу,С тоскливого и злого похмела,Сочтя меня – ну, может, за подругу,Она ко мне в каморку забрелаИ так сказала: «Я ведь не волчица,Лишь ты при мне, а больше – никого…Я даже согласилась бы лечиться…Свези в последний раз в ЦПКиО!»Был день октябрьский, резкий, желто-синий.Парк впитывался в лиственный подстил.Никто под физкультурницей-богиней,Помимо нас, не мерз и не грустил.Спеша, считая время по минутам,Я шла. Она ползла едва-едва,Семейственным и пасмурным уютомОкрашивая тощие слова.Ее уют – придавленный и ржавый,Аттракционный, инфантильный рай —Где все противогаз носили в правой,А в левой – попрыгучий раскидай…Мы шли, как шла она тому лет сорок —При муже, при любви, при до-войне,Но давних лет осколок или спорокНе впору был, не пригождался мне.Смотрела я скучливо и тверёзоНа пестрый сор в общественном лесуИ жилки перепойного склерозаНа влажном, вспоминающем носу.И все ж сидела с ней на той скамейке —На Масляном Лугу, к дворцу спиной,Где муж-покойник снял ее из «лейки» —Разбухшую, беременную мной.

…Но помимо «общественного леса» – о, какое определение, сколько в нем всего! – был и дворец. И во дворце, показывая мне его комнаты и выставку стекла на втором этаже, Слепакова сказала: разбогатеешь – выкупишь этот дворец и в угловой комнате с видом на парк поселишь меня. Непременно, сказал я. Выкупить дворец мне не удалось и вряд ли удастся, но в каком-то смысле я его присвоил, потому что в романе «Орфография» Слепакова, переименованная в Ашхарумову (то есть как бы в Берберову), живет там именно в угловой комнате первого этажа. Описывая Ашхарумову, я имел в виду именно молодую Слепакову, ту самую, которая запечатлена была на прелестной, страшно обаятельной фотографии 61-го года, где они с Мочаловым, только что поженившиеся, сидят на каком-то крыльце в Комарове.

Удивительным образом сегодня все даже пахнуть перестало, как тогда; Петроградская перестала рушиться, но словно законсервировалась, а на Елагин остров я и вовсе не хожу, потому что зачем мне столько воспоминаний сразу при чувстве полной невозвратимости? Плохо ведь вот что: раньше мне казалось, что все это можно как-то восстановить или, по крайней мере, что все останется в стихах. Но теперь и сами стихи – надеюсь, временно, – ничего не значат. Это связано не с исчезновением «советской вечности», описанной тем же Пелевиным, но с временной девальвацией слова как такового: оно ничего не остановило. Вообще вербальная культура, составляющая будто бы главную российскую ценность, исчезла, закончилась вместе с петербургским периодом русской истории. Вот тогда – начиная с Ломоносова и заканчивая последним советским поколением, – слово действительно определяло картину мира. Но европейская эпоха закончилась, и последний ее памятник – Елагин остров, подлинно парк культуры в самом буквальном смысле, – теперь со всеми своими аттракционами никому не нужен. Мы этим жили, и это любили, и были последними, кто в этом что-то понимал.

Впрочем, как любила Слепакова цитировать из Кушнера, несколько подправив, – «Какой не думал век, что он последний? А между тем они толклись в передней». Культура Петербурга была бы немыслима без постоянного ощущения закатного румянца, и можно утешаться тем, что умудряется же, например, Венеция вечно тонуть и никак не утонуть. Иной чахоточный переживет сочного здоровяка, и угасание, бывшее вечным нашим стимулом, окажется бессмертней любого строительства. Именно Блок, с которым тут связано все, мечтал о чем-то подобном: в неотправленном письме Маяковскому есть золотые слова – должно явиться что-то третье, «равно непохожее на строительство и разрушение».

Вот оно и явилось, и живет на болотистом Елагином острове.