В поисках Неведомого Бога. Мережковский –мыслитель

Так же и причащение – вкушение евхаристических Даров – означает вхождение христиан, в качестве членов-клеток, органов, именно в космическое Тело Бога, оно же – Церковь или София. Тело это эфирной природы, и пресуществление Даров – это сущностный скачок от хлеба и вина именно в таинственную эфирность, а не в «кости», запах крови (Мережковский) терзаемого на Кресте Иисусова тела. Мне представляется, что из Евхаристии ныне должна выветриться и малейшая память о языческих «таинствах»» – теофагиях мэнад и т. п. Господь ведь хотел преодолеть язычество, вывести человечество из рабства стихиям мира сего. Мережковский глубоко ошибается и тогда, когда навязывает Евхаристии грубо сексуальные аналогии: «Здесь, в Евхаристии, Любящий входит в любимого плотью в плоть, кровью в кровь. Пламенем любви Сжигающий и сжигаемый, Ядомый и ядущий – одно; вместе живут, вместе умирают и воскресают» (с. 511). Искомая «Нашей Церковью» супругов Мережковских «новая, духовно-плотская, братски-брачная любовь» – извращенная эротика древних языческих культов – к Христовой Евхаристии не имеет ни малейшего отношения. Любовь Евхаристии, прежде чем явить себя во всей своей светоносности, должна пройти через бесстрастие: «Да молчит всякая плоть человеча и ничто земное не помышляет», – поет Церковь в Великую Субботу. «Страх и трепет», а не оргиастические состояния отвечают как раз утонченности, эфирности евхаристического события – актуализации в таинстве эфирного космического Тела, дуновению Царства Божия. Именно такова Евхаристия Церкви, – Мережковский же, на словах присоединяясь к «церковному догмату-опыту Пресуществления», но считая при этом церковное воззрение «плотным, кровным», «грубым, вещественным» (с. 511), в действительности видит в Евхаристии восполнение языческих кровавых культов. Однако Евхаристия предвосхищает бесплотное и бескровное, тонкое и невещественное грядущее состояние мира.

Но все же связь с отмирающим язычеством, скажу от себя, у Христовой Тайной Вечери имеется. Связь эта – не что иное, как полемическое противопоставление древним таинствам Таинства нового, – фактическое упразднение языческого культового сознания. Господь все же предлагает ученикам вкушать Тело и пить Кровь Богочеловека. Если не разум, воспитанный в иудаизме, то бессознательное апостолов, живущих в языческом окружении, – бессознательное, хранящее также память о языческой вере их предков, должно было вздрогнуть, отозваться на евхаристический призыв. «Алчу плоти Твоей, жажду крови Твоей!» (с. 512): вопль древнего человечества, в самом деле, должен был прозвучать в недрах душ учеников. Быть может, он звучит также и в наших душах, сливаясь с неотьемлемым от природы человека страстным отрицанием смерти. Господь отвечает на этот вопль Своим евхаристическим жестом: «Ты жаждешь Моих Тела и Крови – так вот тебе хлеб и вино. Сей есть Тело Мое, сия же есть воистину Кровь Моя Нового Завета, новых отношений человека с Богом, который не нуждается в жертвенной крови. Ты ныне призван очистить, облагородить свою жажду бессмертия, отказавшись прежде всего от варварской веры в то, что обретешь его, пожрав божественную плоть. Обожение достигается на пути аскезы, а не через оргиазм. Стань новым человеком, откажись от религиозной похоти, слитой с похотью крови! Возносись к Богу на крыльях высших душевных сил своего существа, – древние же инстинкты да не увлекут тебя в преисподнюю!» Евхаристия – это призыв к покаянию, к «перемене ума», – призыв, обращенный к язычнику – «ветхому человеку». И Мережковский интерпретирует Евхаристию с точностью «наоборот», когда в качестве положительно-ценностных выделяет в ней языческие смыслы, в действительности подлежащие упразднению.

* * *