В прицеле «Бурый медведь»

В первых числах августа наш батальон занял рубеж, который проходил напротив поселка Шапошникове. Из строя выбыл по ранению командир второго взвода младший лейтенант Валерий Мирогородский, и мне предложили временно принять взвод.

Оборона, занимаемая взводом, была весьма трудной. Мы находились на склоне высоты, фашисты – на самой высоте, в 80–90 метрах от нас. Грунт тут каменистый. Нам достались траншеи, отрытые не в полный рост. Кое-где по ним приходилось пробираться по-пластунски. Стыки взводов не были соединены сплошной траншеей. А с первым взводом нас разъединяла небольшая балка. Наш передний край не был минирован, так что противник в любое время мог предпринять активные боевые действия: попытаться захватить «языка», неожиданно нас атаковать, забросать гранатами. Правда, этого же боялись и фашисты: по ночам они освещали нейтральную полосу ракетами, которые падали за нашими окопами, так как нейтральная зона была очень мала.

Иногда фашисты ни с того ни с сего открывали бешеный огонь, очевидно пытаясь нас деморализовать. А однажды обстреляли тяжелой артиллерией. Примерно в полдень снаряд взорвался позади нашей траншеи. Земля содрогнулась, взметнулся ввысь столб огня и каменных осколков. Часть траншеи обвалилась, нас оглушило и заволокло густой пылью. Второй снаряд угодил в немецкую траншею, а третий упал на нейтралке. На этом огонь прекратился. Видно, гитлеровцы поняли, что обстрел из тяжелых орудий опаснее, пожалуй, для них самих. Зато они приноровились обстреливать нас из гранатометов.

Ночью на передовой, как обычно, никто не спал, а днем, когда люди отдыхали, здесь оставались наблюдатели и дежурные пулеметчики. И средь бела дня один за другим погибли три взводных наблюдателя. Все трое – от пулевых попаданий в голову ниже каски. Было ясно, что против нас действует снайпер. И я тут же доложил об этом командиру роты.

– Продырявьте тому снайперу голову! – возмущенно отвечал старший лейтенант Похитон. – Но вам из расположения взвода отлучаться запрещаю. Можете поручить…

Тут в трубке что-то затрещало, и Похитон положил ее. Гнев его был мне понятен.

Отдаю приказание: наблюдение вести только через окопные перископы. Было решено ночью переправить тела убитых бойцов через Миус для захоронения. А в груди моей что-то давит. Задыхаюсь от волнения. «Не все ли равно, кто поймает на мушку вражеского снайпера! – размышляю я. – Важно снять его. Уничтожить во что бы то ни стало… Это сделаю я. Я сам!»

Моя снайперская винтовка лежала в нише, прикрытая плащ-палаткой. Эти дни я ходил с автоматом. С ним командиру сподручнее. Но мысль отомстить врагу за смерть товарищей не давала покоя. И я снова вооружился «снайперкой».

Где выбрать позицию? За балкой на нейтралке виднелось полуразрушенное здание. Это или дачный домик, или хранилище для фруктов и овощей. Проникнуть к нему не стоило большого труда, хотя и не без риска: в доме могла быть засада, он мог быть минирован. Но без риска на фронте не обойтись.

Подзываю помкомвзвода сержанта Пеккера. Объясняю, какие принять меры, если что-либо случится со мной. Пулеметчики получили задачу быть готовыми прикрыть вылазку.

В полдень, когда солнце начинало припекать, бдительность наблюдателей обычно притуплялась. Но я понимал, что вражеский снайпер держит в прицеле нашу траншею, выискивая очередную жертву. Скорее всего, он использует амбразуру какого-то дота.

Ужом ползу по траве. Заглядываю в дом – пусто. Ничего опасного. Окном, обращенным в сторону врага, не пользуюсь: можно себя обнаружить. Вытаскиваю из стены кирпич. В проем кладу «снайперку».

До траншеи противника не более 70–80 метров. Но перископ увеличивает предметы в четыре раза. Значит, фашисты кажутся от меня в каких-нибудь 20 метрах. С такого расстояния я пулей сбивал пятак, тушил свечу, Промах исключается!

Солпце ярко освещает дот, и от этого отверстие амбразуры кажется темным и зловещим.

Слышу, как сержант Пеккер на немецком языке начал передачу в рупор, сделанный из жести. «Ахтунг! Ахтунг! – долетают до меня его слова. – Дойче золдатен…» Я же не спускаю глаз с амбразуры. Вот в ней что-то зашевелилось. Еще секунда-другая – и в отверстие высовывается винтовка. Но выстрелить фашист не успевает…

Правее дота из траншеи показался солдат. Смотрит. Разглядывает мой дом. Выходит, догадались, откуда стреляю. Нажимаю на спусковой крючок… Над траншеей все чаще мелькают каски. У противника, видать, переполох. Но я не тороплюсь уходить. Выбираю новую цель.

«Вот вам, гады, за смерть друзей! За Павла Хромова, за раны Алеши Адрова, за родного брата! За все!»

Магазинная коробка пуста. Я отползаю в балку, к своим окопам. Около дома рвутся гранаты, по нему фашисты открывают огонь из пулеметов.

«Поздно!» – думаю я и вытираю пот с лица.

Что-то кричит в рупор сержант Пеккер: то ли злорадствует над бессилием врага, то ли призывает его солдат сдаваться в плен. А я не могу отдышаться и прийти в себя от охватившего меня волнения.

– Товарищ старшина (за несколько дней до этого мне было присвоено звание «старшина»), вас вызывает Похитон. – Телефонист подает трубку.