В спецслужбах трех государств

Находясь в Казани, Ельцин делал широкие жесты: «Какую самостоятельность изберет для себя Татария, ту мы и будем приветствовать». Как следствие этого, автономные образования стали претендовать на подписание наравне с союзными республиками нового Союзного договора.

В средствах массовой информации стало отмечаться, что украинская Декларация о суверенитете была принята потому, что ранее задекларировала свой суверенитет Россия. Без примера Москвы Киев не сделал бы ни одного решительного шага в этом направлении. Получалось, что своеобразными пособниками в возрождении украинского государственного суверенитета вновь оказались «москали», признававшие самостоятельность Украины в годы Гражданской войны, до создания Союза ССР. Принятие подобных законов в России и Украине возбудило дальнейший парад суверенитетов союзных республик.

После опубликования текста российской Декларации я позвонил первому заместителю председателя КГБ СССР Бобкову и спросил, как понимать принятие такого неоднозначного и в то же время значимого законодательного акта о государственном суверенитете России. Как депутат парламента, не принимавший участия в голосовании за этот закон, он открыл мне глаза. Вместе с депутатом, генералом армии Константином Ивановичем Кобецом, понимая возможные последствия принятия такого содержания Декларации, перед голосованием Бобков решил добиться приема и доложить Горбачеву сомнения по предложенному закону о суверенитете России. «Горбачев прочел его, подумал немного и сказал:

— Ничего страшного не вижу. Мы уже многое обсуждали.

— Но ведь это, по существу, отказ от властных полномочий Союза, — заметили мы, смущенные происходящим.

— Да нет. Это Союзу не угрожает. Но, если вы не согласны, покиньте съезд. Такая демонстрация может быть только полезной.

Он, как всегда, по-доброму улыбнулся и уже совсем серьезно добавил:

— Причин реагировать на это союзной власти я не вижу».

Комментировать этот разговор, думаю, излишне; в нем наглядно сошлись принципиальные взгляды на судьбу СССР двух генералов армии — военного и чекиста, и ясно проявилась типичная двойственность суждений Президента страны, который не видел или не желал видеть ее развала. Ради исторической правды следует признать, что Горбачев позднее изменит свое отношение и будет демонстрировать иные оценки российской Декларации, а его помощник Черняев запишет в своем дневнике: «Многонациональную проблему Союза можно решить только через русский вопрос. Пусть Россия уходит из СССР и пусть остальные поступают, как хотят. Правда, если уйдет Украина, мы на время перестанем быть державой. Ну и что? Переживем и вернем себе это звание через возрождение России».

Что-то созвучное пришлось мне услышать на Съезде народных депутатов СССР в выступлении известного писателя Валентина Распутина, который отвечал прибалтийским депутатам: «А может, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления?»

13 июня находившаяся в нашей стране премьер-министр Великобритании Тэтчер заинтересовалась отношением главы правительства СССР Рыжкова к принятому буквально накануне российским парламентом закону о суверенитете республики и верховенству российских законов над союзными. «Даже ей, со стороны, — вспоминает Рыжков, — было ясно: произошло нечто недопустимое для единого государства».

«Когда Россия возродится и станет богатой, Украина приползет к нам на коленях», — популярно разъяснил мне один из членов российского правительства.