В сторону южную

— А мы так есть будем, — сказала, выпрямившись, и улыбнулась детям дрожащими губами, — правда? Так даже лучше.

Они ели бруснику, низко наклонившись над столом, лишь Раиса — чопорно, чайной ложечкой, и хохотали, когда, оторвавшись ненадолго от неубывающей горки ягод, свежим кислым соком щиплющих нёбо и язык, взглядывали на лица друг друга. Красные капельки запутались и дрожали в светлых легких кудельках Маши; Петька, в упоении законности недозволенного, торопливо и хищно глотал, отрывался лишь дыхание перевести, и горящим взглядом, испачканным ртом походил на кровожадного маленького зверька. Даже нездорово-серое, в оспенной ряби, сумрачное лицо мужчины словно разгладилось, помолодев то ли от нехитрой забавы, то ли от лакового праздничного блеска алой глянцевой россыпи ягод. Галина чувствовала его странный холодновато-недоверчивый взгляд, будто не верил в ее веселье, будто ждал, боялся пропустить момент, когда сорвется, выдаст себя снова.

САША

Проснулась с нехорошим тоскливым чувством и не сразу поняла, что за комната. Показалось, что та, в которой жила десять лет назад в Мирном. И до того муторно стало, что глаза закрыла, оттягивая пробуждение. Но уже пришла привычная досада; проспала, и теперь умыться наверняка нечем.

Бачок рукомойника пуст, сколько ни греми гвоздем, ни капли не выльется, зато таз на полу доверху полон мыльными помоями с катышками свалявшейся пены, осевшей на жестяных краях.

«Какого черта я буду терпеть дальше, — подумала злобно, — скажу сегодня, чтоб не смели воду из моего ведра брать и таз за собой убирали». И представила, что начнется на кухне. Эти двое, ненавидящие друг друга, объединяются против нее мгновенно, орут как бешеные, Кольку байстрюком обзывают.

«Нет, при Кольке нельзя. А разве он дома сегодня? В саду ведь должен быть».

Открыла глаза. В комнате сумрачно, стучит по крыше дождь. На подушке другой кровати чья-то темная голова, из-под одеяла торчит цветастый ситцевый подол ночной рубашки. И сразу вспомнила все. Но облегчения не испытала. Глухо стучало сердце, онемела рука. «Опять перекурила, набросилась вчера на американские сигареты, душистые, быстро сгорающие, будто век их не видела. А все оттого, что трепалась без конца. Всегда, когда трепаться возьмусь, курю, как перед смертью. Ведь обещала Кольке бросить на отдыхе. На десять рублей поспорили».

Зябко было протянуть голую руку, взять с тумбочки часы. Только сейчас поняла, как устала, и решила дать себе волю, проваляться целый день в постели, ведь так мечтала об этом два года. Но заснуть уже не могла, мысли лезли какие-то неуютные, будоражащие, ненужные.