Василий Розанов как провокатор духовной смуты Серебряного века

Применяя понятийный аппарат Бахтина к творчеству Розанова, «Сахарну» и «Мимолетное» в частности можно квалифицировать как диалогическую афористику.

Событийный контекст Розанов «втискивает» в предельно сжатые лаконичные формулировки, одновременно иронически-провокационно корректируя этот контекст. Афоризм Розанова представляет собой диалогический контрапункт внелитературного контекста и квазиантитезы ему автора. Последняя организована не как суждение — логический вывод, а по законам карнавального мироощущения¹.

Нельзя не отметить также и квази-фольклорный характер юдофобской афористики Розанова, не добавляющей, впрочем, ничего нового к традиционно уничижительным характеристикам евреев в русских пословицах и поговорках[426]^,[427].

Не брезговал Розанов в своих антиеврейских инвективах использовать расхожие антисемитские штампы, например, образа еврея-паука, сосущего все соки из добродушно-простодушного русского человека. В книге «Опавшие листья. Короб второй» Розанов пишет:

Погром — это конвульсия в ответ на муку. Паук сосет муху. Муха жужжит. Крылья конвульсивно трепещут, — и задевают паука, рвут бессильно и в одном месте паутину. Но уже ножка мухи захвачена в петельку.

И паук это знает. Крики на погромы — риторическая фигура страдания того, кто господин положения.

Погром — грех, жестокость. Погром — всегда убийство и представляет собою ужас. Как убийство при самозащите есть все-таки убийство. И его нельзя делать и можно избежать, — прямою физическою защитою евреев. Но, сделав это, надо подрезать паутину по краям, и бросить ее, и растоптать ее. Нужно освободиться от паука и вымести из комнаты все паутины.

В подробном исследовании литературного критика Михаила Золотоносова истории образа «еврея-паука» показано, что: