Василий Шукшин. Земной праведник

В четырнадцать лет – какой кругозор у деревенского мальчишки: вроде бы не дальше околицы. Но Вася столько уже почерпнул из книг, что собственный опыт уже не казался ему малым – он умножался на опыт интереснейших людей, с которыми знакомили книги. Очень хотелось посмотреть мир – и при том никому не быть в тягость – напротив, помочь семье, помочь обществу. Выучиться! Вот она – определившаяся цель. Выучиться на шофера – тогда тебе все дороги открыты. Но на курсы после семилетки не принимают – года не вышли; а вот в автомобильном техникуме очередной набор, туда охотно берут подростков: до армии они успеют получить специальность. Три с половиной года – и ты техник по ремонту и эксплуатации автотранспорта. Такая специальность и в армии пригодится. Все говорят, война скоро кончится, и начнется совсем хорошая жизнь, о которой поется в песнях. Так или примерно так думали ребята, подавая заявления в техникум.

«Техникум (в городе, точнее за городом, километрах в семи, в бывшем монастыре), – читаем в повести „Из детских лет Ивана Попова“ – Это мой второй приезд в город. Душа потихоньку болит – тревожно, охота домой. Однако, надо выходить в люди. Не знал я тогда, что навсегда ухожу из родного села. То есть буду приезжать потом, но так, отдышаться…».

Смутно на душе, а тут еще пристают городские. «Они тоже шли поступать. Наши сундучки не давали им покоя.

– Чяго там, Ваня? Сальса шматок для мядку туясок?

– Сейчас раскошелитесь, черти! Все вытряхнем!

– Гроши-то куда запрятали?.. Куркули, в рот вам пароход!..

Откуда она бралась эта злость – такая осмысленная, не четырнадцатилетняя, обидная? Они что, не знали, что в деревне голодно? У них тут карточки какие-то, о них думают, там – ничего, как хочешь, так и выживай. Мы молчим, изумленные, подавленные столь открытой враждебностью. Проклятый сундучок, в котором не было ни „мядку“, ни „сальса“, обжигал руку – так бы и пустил его вниз, с горы».

Стоит сказать здесь о том, что антагонизм между городом и деревней, начиная с конца 20-х годов, насаждался как бы снизу, но при активном содействии «верхов», осмысленно и целенаправленно. Те, кто постарше, наверное, помнят презрительное: «дяревня», не сходившее с языка у городских подростков уже после войны – это было жгучее оскорбление. Кому надо было постараться вбить клин между городом и деревней – видимо тем, кто стремился отделить нацию от ее корней, отвести сельским жителям незавидную роль «быдла». Молодой деревенской поросли, выходцам из села, хлынувшим после войны на заводы, фабрики, в институты, как бы предлагалось поскорее забыть о своем происхождении и безропотно врасти в город. Деревенского происхождения многие стыдились. Так вырастали целые поколения «иванов, не помнящих родства».

Не таков был Шукшин, чтобы забыть, кто он есть и откуда родом. Но жестокая рана, нанесенная разрушителями народа как единого целого, болела всю жизнь. И всю жизнь его обзывали «деревенщиком» (чуть ли ни деревенщиной) – обижаться не полагалось: ведь «деревенщик» был официальный термин, придуманный этими разрушителями и введенный в литературоведение. (Попробуйте-ка сказать – деревенщик Толстой, деревенщик Тургенев – и поймите абсурдность этого термина).

В детстве, конечно, проще было защищать свое достоинство. «В четырнадцать лет, – пишет Шукшин, – презрение очень больно и ясно осознаешь, и уже чувствуешь в себе кое-какую силенку – она порождает непреодолимое желание мстить. Потом, когда освоились, мы обижать себя не давали. Помню, Шуя, крепыш-парень, посадистый и хлесткий, закатил в лоб одному городскому журавлю, и тот летел – только что не курлыкал. Жаренок в страшную минуту, когда надо было решиться, решился – схватил нож… Тот, кто стоял против него – тоже с ножом – очень удивился. И это-то, что он только удивился – толкнуло меня к нему с голыми кулаками. Надо было защищаться – мы защищались. Иногда – вот так – безрассудно, иногда с изобретательностью поразительной».

Вот она, наука ненависти в действии. За ней ли шел подросток в город? Злое и доброе схлестнулись – к чему окажется восприимчивей душа? А душа-то просит света, рвется к знанию, томится в ожидании чуда. В шестнадцать лет Шукшин сочиняет свои первые рассказы и посылает их в журнал «Затейник». Боясь, что задразнят ребята, обратный адрес дает: село Сростки, Шукшину Вас. Мак. Приезжая домой, тут же спрашивает у матери, нет ли ему писем. И очень огорчается, что ему не пишут. А письма, оказывается, идут. Их регулярно получает колхозный водовоз Шукшин Василий Максимович и ввиду полной неграмотности пускает на самокрутки – бумага-то в большом дефиците.