Василий Шукшин. Земной праведник

Конечно, присутствие в его жизни умной, сильной, верной женщины изменило бы все. Да ему попросту нужна жена, подруга, половина. Но к женщинам он относится настороженно. Это отношение четко выражено в дневниковой записи: «Эпоха великого наступления мещан. И в первых рядах этой страшной армии – женщины. Это грустно, но так». Да, женщины более непосредственны и откровенны – в них с большей силой и видимостью проявляется охватившая чуть ни весь народ жажда всежизненного устройства. Всем хочется достатка и удобств – хватит, наголодались! Квартира, машина, дача – вот они основы благосостояния, за ними очередь, и женщины не намерены оставаться в хвосте. Успешный муж это тоже приобретение, счастливый билет в красивую, обеспеченную жизнь. Муж – кинорежиссер! Это звучит. Шукшин не верит женщинам. Даже самые умные, самые тонкие, вроде бы свободные от материальных расчетов, они какой-то частью своей души все равно потребительницы – и нечего строить иллюзии. Спустя несколько лет напишет Шукшин рассказ «Страдания молодого Ваганова» и вспомнит о том, что давно отболело. Была в его жизни очень красивая девушка с точеным лицом и такой же фигуркой, похожая на деревянную куколку, сделанную большим мастером. Он точно ее описал и даже имя не переменил – Майя. «Далекое имя, весеннее имя, прекрасное имя… – так он писал в рассказе про молодого работника районной прокуратуры Ваганова, который накануне получил от этой самой Майи письмо и теперь собирался писать ответ. – Все утро сегодня сладостно зудилось: вот сядет он писать. И будет он эти красивые оперенные слова пускать точно легкие стрелы с тетивы – и втыкать, и втыкать их в точеную фигурку далекой Майи. Он их навтыкает столько, что Майя вскрикнет от неминуемой любви… Пробьет он ее деревянное сердечко, думал Ваганов, достанет где – живое, способное любить просто так, без расчета. Но вот теперь вдруг ясно и просто подумалось: а может она так? Способна она так любить? Ведь если спокойно и трезво подумать, надо спокойно и трезво же себе ответить: вряд ли. Не так росла, не так воспитана, не к такой жизни привыкла… Вообще не сможет и все». «Ваганов всегда знал: Майя не ему чета. Жалко, конечно, но… А может, и не жалко, может, это и к лучшему: получи он Майю, как дар судьбы, он скоро пошел бы с этим даром на дно. Он бы моментально стал приспособленцем: любой ценой захотел бы остаться в городе, согласился бы на роль какого-нибудь мелкого чиновника… Не привязанный, а повизгивал бы около этой Майи». И вот теперь Майя писала ему, что по старой дружбе хочет приехать и пожить у него с неделю – мол, давно мечтала побывать в его краях. Ваганов читал это письмо, «обжигаясь сладостным предчувствием, он его гладил, смотрел на свет, только что не целовал – целовать совестно было, хотя сгоряча такое движение – исцеловать письмо – было. Ваганов вырос в деревне, с суровым отцом и вечно занятой, вечно работающей матерью, ласки почти не знал, стыдился ласки, особенно почему-то поцелуев».

Вот так и Шукшин – знал, что Майя, в сущности, профессиональная потребительница, эгоистка, каких мало, но никак не мог отвязаться от горячих и настойчивых мыслей об этой куколке. А правда, хороша была Майя – с широко расставленными синими глазами, буйными рыжими кудрями… И, конечно, затмевала Викторию Старикову, с которой Шукшин был близок. И ведь сколько раз говорил Вике: «Роди мне ребенка», но вот появилась Майя, и от решимости завести семью ничего не осталось.

Узнав, что его утвердили на роль рыбака в фильме «Какое оно, море?», он решил поскорее уехать в Судак, на съемки – отойти от всех своих терзаний. Тем более что он обещал сестре отвезти ее с ребятишками на юг – курортный город у моря, чего же лучше? Но плохо он знал Майю. Сначала было письмо, которое обожгло его, так же, как Ваганова, сладостным предчувствием. Майя писала, что никогда не была в Судаке и очень бы хотела на недельку-другую приехать с подружкой – позагорать, покупаться. Надо было что-то ответить, а он все комкал и рвал бумагу, совсем как Ваганов. Прошел месяц, другой, а в конце июля Майя все-таки приехала – она спешила к его Дню рождения. Но примчавшись к Шукшину, застала у него в домике не только сестру Наташу с близняшками, но и артистку Лидию Федосееву с дочкой Настей. В этом улье уже не было места.

Что и говорить, сложна и порой необъяснима человеческая жизнь, неисповедимы пути, которыми идут люди навстречу друг другу. Как писал Шукшин в своих рабочих тетрадях: «Логика искусства и логика жизни – о, это разные дела. Логика жизни – бесконечна в своих путях, логика искусства ограничена нравственными оценками людей, да еще людей данного времени»[15].