Василий Шукшин. Земной праведник

Тут у него тоже есть образец высокого искусства – совсем недавно, на III Московском международном кинофестивале главный приз завоевал фильм Федерико Феллини «Восемь с половиной». Он тоже полон символов и аллегорий, но тут сны и видения окрашены юмором. Фильм трагикомичен и юмор здесь уместен, он позволяет как бы иронизировать над всем происходящим – сны словно бы пародируют реальность и от этого реальность кажется значительней. В одном из своих снов герой фильма Гвидо Ансельми видит себя объектом нежных попечений всех сколько-нибудь близких ему женщин – он великодушно позволяет им себя любить. Вот и Шукшин решил, что с помощью пародии он отвоюет у реалистического экрана пространство для аллюзий. Он тоже, в сущности, снимал трагикомедию, хотя заикнись об этом – его бы не поняли.

Так появились в фильме сны Пашки Колокольникова. Вот снится ему на больничной койке, что он в обличии генерала (почему вдруг – генерал? Наверное, уместен был бы доктор?) обходит палату, в которой лежат женщины с «разбитыми сердцами» – тут все его знакомые, кроме Насти, нашедшей-таки свое счастье с инженером. Оказывается, счастливых-то почти нет – и с точки зрения Пашки, сами они в этом виноваты: не умеют любить – только попусту суетятся да прыгают. Эпизод смешной, но какой-то он неуместный в фильме – по крайней мере так показалось многим доброжелателям Шукшина. Далеко не все поняли, что Шукшин искал свою кинематографическую эстетику – пародируя реальность, он хотел добиться того эффекта, которого достигал в своих рассказах чисто литературными средствами, выстраивая пространный выразительный диалог (в кино-то его приходится обрезать, ограничивать в рамках заданного метража) и сопровождая его короткими как ремарки, зачастую ироничными (но в кино-то их не видно и не слышно) авторскими комментариями. Он понимал: своя незаемная эстетика позволит ему и в кино добиться точности и тонкости в понимании человеческих характеров и судеб, как в литературе. Ему очень важно было соседство бытового, мелкого, подчас анекдотичного и огромного, непостижимого, как жизнь и смерть. В литературе это было у него всегда рядом, в кино – не получалось. А он упорно стремился к этому, и выдумывал, выдумывал эти сны, разбивая ими спокойно налаженное повествование почти во всех своих фильмах – вплоть до «Калины красной», пока не достиг такой плотности и выразительности кинематографического письма, что сны оказались ему и не нужны.

Интересно, что во втором своем фильме «Ваш сын и брат» он пошел торной дорогой бытописательского, реалистического кинематографа и в общем-то сполна выразил то, что хотел, но настоящего кинематографического удовлетворения не почувствовал, хотя фильм был хорошо принят и критикой, и зрителем. А ведь казалось бы в своих творческих поисках он подошел вплотную к народным интересам, к правде о русском человеке. Фильм продиктован был стремлением сохранить или же наладить разрушенные связи между людьми, поддержать все кровное, жизнеспособное, перспективное в русском характере. И раскрыть все это автор решил через одну семью – в ней, точно в капле морской, все свойства океана – народа. Старик Воеводин со своими сыновьями – это и есть милая Шукшину Родина. Богата она своими просторами, своими лугами и пашнями, реками и озерами, горами и долинами, но главное богатство – это люди, по-хорошему упрямые, сильные, стойкие, не привыкшие останавливаться на полпути, способные на душевный порыв, на глубокое чувство, но зачастую даже не осознающие этой своей в высшей степени человеческой способности. Так не понимал Степка Воеводин, что он плоть от плоти своей деревни, оторваться от нее – все равно, что помереть. А понял это в тюрьме, куда попал по дурости – за драку. И такая накатила тоска, что сбежал за три месяца до срока: сны замучали – каждую ночь деревня снилась. Так не понимал Максим Воеводин, что любит мать, не оборвалась между ними пуповина – редко о ней думал, еще реже писал, а тут получил известие, что мать заболела и сжалось сердце, долго не мог в ту ночь заснуть, все думал о матери, а утром бросился на поиски чудодейственного лекарства – змеиного яда. А вот что мило – дорого Игнату, старшему из братьев Воеводиных? Осознание своей силы, умение ею распорядиться? Силу свою он пустил в оборот – хвастает этим при случае (еще бы, шестнадцать медалей на шелковой ленте), но в сущности давно уже давно уже поостыл к своему призванию, пресытился цирковой славой. У него все «честь по чести» – и денег много, и жена красавица, и почет с уважением – а потому он давно наладился в общении с окружающими на снисходительно-веселый тон: мол, хочешь вместе со мной порадоваться – порадуйся. А не хочешь – бог с тобой.