Василий Шукшин. Земной праведник

Шукшину было тогда 43 года. Юношеская мягкость черт сменилась жесткостью, на лицо легла печать усталости и раздумья. В киноповести Шукшин писал, что у Егора доброе лицо. И это была неточность. Он мог бы написать: обманчиво доброе, то есть лицо, с которым легко входить в доверие к людям. Наверное, часто пользовался этим Егор Прокудин, лицедей и мистификатор. Но в фильме прирожденная егорова доброта не отпечаталась на лице – оно было жестким и суровым, временами, освещенным усмешкой, смахивающей на оскал. Это не шукшинское лицо – это актерская личина, но в ней много от самого Шукшина, от его внимательной приглядки к людям, и от той постоянной затаенной думы, с которой он давно сжился. Шукшин играет не себя – другого человека, помоложе, покрепче, посильнее. Его упругая пружинистая походка, его броская осанка – это уже вызов суетливому миру, встречающему его на воле. Но вот он – за городом, и крепкая, вызывающая фигура его вступает в некий конфликт с природой. Черная кожанка нараспашку, красная рубашка под ней как-то не вяжутся с тихой ясностью весеннего пейзажа, с хрупкими в своей белизне березками, к которым он хочет прислониться. Разве что вороны, поднявшие крик над его стриженой головой, попали ему в масть. Птицы – то белые, то черные будут сопровождать Егора на всех путях. И в последний час его жизни прилетевшие стаей речные чайки опустятся на свежую пашню, а вороны облепят стройную зазеленевшую березку на краю поля: скромная простая символика, но работает она безотказно. Зато Люба в своей белой кофточке и клетчатой юбке сливается с окружающим пейзажем; ее открытое круглое лицо сияет добротой и участием – «ну, просто зоренька ясная», по определению Егора. И сразу же намечается некий человеческий контрапункт – гармоническое согласие двух голосов. Они очень разные, эти голоса – нервный, резковатый, даже капризный егоров и спокойный, певучий любин, но ведут они одну тему. (Просто удивительно, как до сих пор никто из наших композиторов не додумался написать оперу на сюжет «Калины красной» – все посылы к созданию такого произведения есть. Надо отметить, какой-то мелодизм изначально заложен в этом шукшинском произведении, в его лексике, а уж когда в игру вступают актеры, – каждое слово у них поет).

Шукшин как раз из тех режиссеров, которые понимают, что слово не противостоит кинематографической образности – напротив, оно подкрепляет ее; только надо очень точно взвесить его на веках своей художественной интуиции.

Егор по природе своей разговорчив, речист – и Шукшин дает ему выговориться: ведь это часть его натуры, существенная особенность характера. И то, что Егор за словом в карман не лезет, говорит – точно бреет, конечно же, с первых эпизодов работает на образ. Как, например, в сцене знакомства Егора с родителями Любы. Старик Байкалов налаживается на поучительный тон, любуясь своей снисходительностью к бывшему зэку. Но не тут-то было – задетый таким тоном Егор сразу же дает отпор: «Тебе бы прямо оперуполномоченным работать, отец… Цены бы не было, – и тут же переходит в наступление: – Колчаку не служил в молодые годы? В контрразведке белогвардейской?». И сам немного пораженный этими зловещими словами, несколько снижает уровень обвинений. «– Колоски в трудные годы не воровал с колхозных полей?». Этот допрос уморительно смешон и вместе с тем важен для характеристики Егора: через множество допросов прошел он в своей жизни и повидал мастеров этого дела. А затем он с таким же озорством пародирует воспитателей, пытавшихся направить его в колонии на путь истинный: «Видите, как мы славно пристроились жить!.. Страна производит электричество, паровозы, миллионы тонн чугуна… Люди напрягают все силы… Люди покрываются морщинами на крайнем Севере и вынуждены вставлять себе золотые зубы… А в это самое время находятся другие люди, которые из всех достижений человечества облюбовали себе печку…».

Простодушные старики ошеломлены – теперь уж Егор смотрит на них сверху вниз, по-хозяйски выходя на середину горницы. Кажется, еще минута, и он поставит хозяев навытяжку. Но старик тоже может за себя постоять: «Я – стахановец вечный! У меня восемнадцать похвальных грамот…». Он не на шутку обижен. А Егору только того и надо – вывести из себя, посмотреть на реакцию, чтобы разобраться в человеке. Теперь он видит: старики незлобивые, славные люди – и тут же садится как ни в чем ни бывало: «Так чего ж ты молчал? Это другое дело…».