Вдова-шпионка. Как работа в ЦРУ привела меня из джунглей Лаоса в московскую тюрьму

Вспоминая наше совместное прошлое, я сама должна была понять, каким станет мое будущее.

Я оценила свои прошлые места работы. Я преподавала студентам колледжа в Северной Каролине, слепым в Вирджинии, молодым “неблагополучным” испаноязычным девушкам в Коннектикуте, а также недолго работала в Национальном учительском корпусе в Лас-Крусесе, в штате Нью-Мексико. Я с переменным успехом пробовала учить лаосцев английскому. Я любила преподавать, но после смерти Джона не знала, смогу ли быть достаточно эмоционально устойчивой, чтобы удерживать внимание класса. Я всегда обращалась к своему чувству юмора и артистичности, чтобы занятия становились интересными и увлекательными. Но теперь я чувствовала себя безрадостной и уязвимой.

Мне также было сложно справляться с рутиной. В конце концов, я столкнулась с конечной реальностью — со смертью. Почему людей так занимали мимолетные, пустые вопросы жизни? Я встречала тех, у кого все было хорошо, но они все равно находили повод для недовольства. Разве они не знали, как сильно им следовало ценить жизнь? Такой была фаза гнева в моем процессе принятия неизбежного. Вместо того чтобы злиться на Джона — как я могла на него злиться, когда он сам был жертвой, проигравшим? — я злилась на незнакомцев, которые понятия не имели, какую страшную потерю я пережила.

Я пошла обновить свои водительские права во Флориде. Меня встретил мужчина — наверняка прекрасный человек, — который спросил, замужем ли я. Я посмотрела ему в глаза и сказала:

— Я вдова.

— Вы слишком молоды, — ответил он.

“Сама знаю”, — подумала я. И Джон был тоже слишком молод. Я кратко пояснила, что во Вьетнаме идет война, на которой и погиб мой муж. Хотя я не сказала всей правды, этого было достаточно. Мужчины погибали на войне. Мой собеседник извинился.

Год президентских выборов, 1972-й, был ужасен. Занимающий антивоенную позицию Макговерн выступал против президента Никсона. Во время Национального съезда Демократической партии в Чикаго разразились протесты. Я никогда не понимала жестокости антивоенных бунтов. Демонстранты сожгли американский флаг — точно такой же, как тот, что покрывал гроб Джона. Мне казалось, что это личный выпад против его патриотизма и героизма. Почему протестующие считают, что семьи мужчин, погибших на войне, должны встать на их сторону? Они понятия не имеют, что такое горечь потери. Своими действиями они сводят на нет героизм погибших. Я ненавидела протестующих.

В день выборов мы с отцом сходили проголосовать, а на обратном пути заглянули в магазин. У меня на рубашке была наклейка “Я проголосовала”. Пока я ждала отца у входа в магазин, ко мне подошла пожилая женщина. Показав на мою наклейку, она сказала:

— Уж мы-то знаем, за кого ты проголосовала.

Я поверить не могла, что она сказала это, подразумевая, что я голосовала за Макговерна, просто потому что была молода.

— Нет. Вы неправы, — сказала я, серьезно посмотрев на нее.

Меня покоробило ее отношение. Почему я не сказала ей, что случилось? Как бы мне хотелось все рассказать…

Я хотела, чтобы заслуги Джона признавали, хотя его работа и была секретной. Когда меня спрашивали, что случилось, я гордо отвечала, что он погиб при падении вертолета во Вьетнаме. Близкие Джона тоже не хотели мириться с таким положением вещей. В конце концов он получил признание, когда Организация ветеранов иностранных войн воздвигла монумент в его честь в Беллингеме. Я часто замалчивала причины, по которым имени Джона не было на Мемориале ветеранов войны во Вьетнаме в Вашингтоне.

В те дни в стране была напряженная политическая обстановка, подогреваемая телевидением, где в негативном свете показывали войну во Вьетнаме, применение напалма, жестокие антивоенные протесты и бомбардировки Ханоя. В вечерних новостях не обходились без оглашения количества убитых за день, как не обходились без прогноза погоды.

Я была на распутье. Я больше не могла прожить ту жизнь, которую мы планировали. Теперь мне предстояло решить, какой станет моя жизнь. У меня была возможность начать все заново. В глубине души я даже предвкушала начало новой жизни, но от этого чувствовала себя виноватой. Само слово “возможность” коробило меня своими позитивными коннотациями. Мне не хотелось радоваться началу новой жизни без Джона.