Величья нашего заря. Том 2. Пусть консулы будут бдительны

Теперь Михаил, вынуждаемый обстоятельствами и умело перевоспитываемый «старшими товарищами», почувствовал вкус именно к системной работе по продвижению в массы идей простых, понятных, а главное – естественных. Конечно, естественных – в рамках предложенной ему только что парадигмы[142]. Новая парадигма представлялась простой, логичной и понятной, могла служить руководством к действию не хуже строк «Интернационала», при этом отнюдь не была оторвана «от земли» и на самом деле в перспективе обещала исполнение желаний и чаяний всем, кто готов был приложить к общему делу достаточно воли и сил. А как писал Некрасов, «воля и труд человека дивные дива творят».

В этом примерно направлении, хотя и немного другими словами, он и размышлял сейчас, готовясь к первому после переворота самостоятельному выходу в город. Тот, когда он выскочил в Москву по звонку Вяземской, как бы не считался. Он по приказу прибежал, под неожиданно сильным нажимом Герты разом потерял весь свой кураж и сдал с потрохами советника Лютенса, о связи с которым молчал до последнего. Просто берёг, как ключ от двери запасного выхода.

Ляхов, которому девицы, несомненно, передали всю выкачанную из Воловича информацию, ни словом ни взглядом не намекнул, что сведения об американце как-то повлияли на их нынешние взаимоотношения. Глядя на невозмутимость Вадима Петровича, он даже подумал, что вся сцена была разыграна девицами для собственного развлечения. Сидели, сучки, мороженым с коньяком баловались и решили из себя контрразведчиц изобразить и перед ним, Михаилом, повы…. пендриваться. Эх, его бы воля, он бы с ними, с каждой по отдельности и с обоими сразу тоже… Такими мыслями Волович отгонял воспоминание об унизительном страхе, охватившем его при взгляде в пронзительные глаза Герты.

Ну и хрен с ними! Михаил чуть не обгадил штаны, сдал своего куратора и теперь предпочёл и об этом факте, и о самом человеке забыть. Как там с ним поступит улыбчивый, но беспощадный Фёст, Воловича больше не волновало.

«Переворот» журналист подразумевал не государственный, а свой личный, нравственный. И он требовал полной смены имиджа. Прежний облик и манера одеваться сегодня решительным образом не подходили. Зря, что ли, всякие помощники аптекарей, приказчики галантерейных магазинов и ученики скорняков (дочки царских генералов и губернаторов тоже), «идя в революцию», первым делом меняли партикулярное платье на красные галифе, кавалергардские шевровые сапоги с серебряными шпорами и кожаные куртки самокатчиков[143].

Сейчас преобразиться таким образом не представлялось возможным, если только не попросить зачислить себя по разряду военных журналистов. Волович представил себя, перетянутого ремнями и в скрипящих сапогах, поморщился. Явно отдаёт карикатурностью. Вроде той машинистки у Булгакова, в солдатских кальсонах[144]. Времена нынче совсем не те, и столь радикальная трансформация наверняка вызовет как минимум злую иронию. У того же Фёста, человека со сложным, не совпадающим с имевшимся у Михаила чувством юмора.

Значит, нужно нечто среднее. И очень быстро Волович решил, что именно. Хорошо, что он постоянно подслушивал разговоры Людмилы и Герты между собой, сначала случайно, а потом намеренно-систематически. Уж очень много интересного девушки говорили, думая, что поблизости нет никого; в том числе и пикантности всякие, до которых Михаил был большой охотник. Друг с другом женщины часто такие вещи обсуждают, что мужикам и в голову не придёт подобным образом откровенничать. Попутно он узнал, что в этой квартире можно найти всё, что может потребоваться её непростым обитателям для служебных надобностей. Одежда, безусловно, к числу необходимых предметов относилась.

Закончив бриться, он запахнулся в безразмерный банный халат и направился во вторую половину квартиры, что использовалась «хозяевами» в качестве своей приватной территории и каким-то образом не являлась в полном смысле «частью этого мира». Оставаясь с ним нераздельно связанной. Заходить туда «посторонним» прямо не запрещалось, но негласным образом не приветствовалось.

Однако сейчас Воловичу нужно было обратиться к одной из девушек с просьбой, и он, сделав как можно более независимый вид, направился длинным полутёмным коридором в сторону кухни, ничем абсолютно – ни планировкой, ни меблировкой – не отличающейся от такой же в общедоступной части квартиры. И на полпути вдруг остановился, услышав голоса из-за неплотно прикрытой двери кабинета.

Если бы не остановился и не прислушался, жизнь его наверняка сложилась бы иначе. Как и многие персонажи этого повествования, Волович, ничуть об этом не подозревая, совсем малозначительным действием перевёл стрелку. И «поезд его жизни» покатился, образно выражаясь, не в Сочи, а куда-то в сторону Воркуты.