Великая княжна в изгнании. Рассказ о пережитом кузины Николая II

Хотя я не слишком хорошо знала Одри, что-то подсказывало мне, что она сумеет закрыть глаза на мелочи и оценить то, что Дмитрий ей предложит, пусть даже его дары не имеют никакого отношения к материальной стороне жизни. Так я и сказала Дмитрию: хотя я понимала его угрызения совести, считала, что он должен набраться уверенности и действовать; я не сомневалась в успехе. Результат нашего разговора проявился почти немедленно, у Дмитрия заметно поднялось настроение. Он снова ожил и нацелился на победу.

После короткого периода ухаживания Дмитрий, исполнившись мальчишеского задора, был готов сделать предложение, но по-прежнему не был уверен в ответе. Никогда не забуду вечер, когда он наконец решился, хотя и боялся получить отказ. В тот вечер я оставалась дома, поужинала и собиралась ждать его возвращения. Однако он так задержался, что я решила ложиться спать. Только я легла в постель, как услышала, что к дому подъехала машина. Щелкнул замок в калитке, я услышала шаги Дмитрия. Под его ногами скрипел гравий. Затем открылась и закрылась входная дверь. Я выскочила из постели, накинула на плечи халат и, пока Дмитрий поднимался по лестнице, ждала его на пороге спальни. Сначала я увидела только его голову, потом показалось лицо. Оно светилось детским счастьем. Когда он подошел ко мне, я заметила, что он смущен, и выражение его лица было трогательнее любых слов. Мы пошли ко мне в комнату, я снова легла, а Дмитрий свернулся калачиком у меня в ногах. Он мог не говорить, я и так поняла, что его предложение приняли, но я хотела узнать подробности, и он повторял их снова и снова. Что он сказал и что она ответила, где они стояли и сидели. Расстались мы уже под утро. Оставшись одна, я никак не могла уснуть.

Одри с родителями уехали в Биарриц; вскоре после того за ними последовал Дмитрий. Именно там осенью должна была состояться их свадьба. За два месяца, оставшихся до венчания, предстояло о многом позаботиться, и у меня появилось много хлопот в дополнение к обычным делам. Несколько раз я ездила в Биарриц на выходные. Я ближе познакомилась с невестой брата, и именно тогда мы заложили основу для дружбы, которая теперь нас так объединяет.

Одри решила: чтобы лучше понимать Дмитрия и его близких, она перейдет в нашу веру, примет православие. Ее необходимо было подготовить, и я взяла на себя задачу познакомить ее с новой верой. Дело оказалось гораздо сложнее, чем я думала вначале. Наши священники не говорили по-английски, и очень немногие говорили по-французски достаточно хорошо, чтобы Одри их понимала. Наконец отыскали одного молодого семинариста из Парижа, который, как мне сказали, немного говорил по-английски. Так как времени оставалось мало, пришлось попросить его подготовить Одри; я не познакомилась с ним заранее, не поговорила с ним. Разумеется, я присутствовала на уроках, так как они проходили в моем кабинете. Первый урок запомнился мне надолго. Семинарист пришел в сопровождении русского священника. Они сели рядом напротив Одри, которая заняла место за моим столом. Оба заговорили одновременно, священник на ломаном французском, а семинарист – на не вполне понятном английском. Конечно, все мы сохраняли самый серьезный вид. По-прежнему вижу, как Одри переводит озадаченный взгляд с одного на другого, силясь понять, что они говорят. Задача оказалась непростой даже для меня; посмотрев же на нее, я поняла, что она не понимает ни слова. Иногда Одри в отчаянии смотрела на меня поверх их голов. Мне недолго удавалось сохранять серьезность; вскоре я уже давилась от приступа несдерживаемого смеха и вынуждена была выйти, прежде чем Одри что-либо заметила.

Приближался день свадьбы. Венчание назначили на 21 ноября, а гражданская церемония должна была состояться в Париже, перед отъездом в Биарриц. Брак зарегистрировали в мэрии Булонь-сюр-Сен, к которой мы были приписаны. Одри, ее родственники, княгиня Палей, мои сводные сестры, свидетели (среди них посол Геррик) и несколько гостей собрались у меня дома и оттуда проследовали в маленькую мэрию, где, наверное, никогда не видели такого многолюдного сборища. По приглашению служителя мы сели на скамьи в главном зале и стали ждать мэра. Когда объявили о его приходе, все мы, как полагается, встали. Вошел низкорослый, коренастый человек; он был смущен и, ни на кого не глядя, торопливо прошел на свое место. Под сюртуком своего скромного коричневого костюма он носил эмблему своей должности – сине-бело-красный пояс. Началась церемония. Мэр, не привыкший к иностранным именам и титулам, ни одного из них не произнес правильно.

В тот же вечер мы уехали в Биарриц. Мы с Дмитрием остановились в отеле. На следующий день приехавший из Парижа митрополит крестил Одри в православную веру. Крестными стали наш кузен, герцог Лейхтенбергский, и я. Церемония была долгой и утомительной, и мне было жаль Одри, которая ни слова не понимала.