Великая русская революция, 1905–1921

Одной из важных тем в недавних исследованиях стали сложность и многообразие имперской истории России: Российская империя как многогранный и энергичный мир несообразностей, изменений и неопределенности – «странный гибрид» и даже скопище «поливалентности» и «асимметрии». Отчасти это являлось следствием различных эпох, во время которых в состав империи включались разные народы, различных установок и разной политики по отношению к различным народностям и религиям, а также разнообразия взаимоотношений на низовом уровне. Она была такой сложной, что даже правящие политические элиты затруднялись описать природу своей собственной империи. Как сетовал в 1904 г. один деятель, едва ли существовал способ дать определение «всевозможным частностям в жизни Российской империи… В нашей жизни правит бал хаос, путаница понятий и отношений; на местах невозможно ни в чем разобраться»[499]. Эта «путаница понятий и отношений» была особенно очевидна в том, что касалось имперского опыта. Попросту говоря, актуальный живой опыт и практика этнической и национальной принадлежности не вписывались в насаждаемый империалистами миф, согласно которому идентичность личности представляет собой некую неизменную и врожденную данность. Повседневные столкновения с принадлежностью и дистанцирован-ностью – опыт «инаковости», который и составляет суть «идентичности», – отличались нестабильностью, изменчивостью, текучестью. Инаковость могла радовать и поощряться, кто-то мог к ней приспособиться, а кем-то она могла восприниматься как угроза и проблема. Различия между людьми могли порождать отчуждение, предрассудки, исключение, неравенство, угнетение и насилие, но в то же время вести к открытиям, торгу, неоднозначности и новым возможностям, включая новое понимание своего «я» и сообщества. Империя изменяла почти всех и все, к чему прикасалась, но эти изменения отнюдь не были предопределенными или предсказуемыми.

Мы могли бы упиваться этим разнообразием во всей его пестроте. Как мы подчеркивали на протяжении всей нашей книги, это – одна из сторон истины о прошлом, иногда теряемая из виду. Но история как наука – это поиск закономерностей. А те три человека, чьи биографии положены в основу данной главы, при всех различиях между ними имели много общего и между собой, и со многими другими жителями империи (особенно с такими же образованными людьми, как они сами) в эпоху изменений и революции. Во-первых, события, формировавшие их личность, выходили за рамки их общин, родных краев и даже империи. Все трое были скитальцами, изгоями и космополитами. В их биографиях, связанных с национальным опытом и национальной борьбой, было много транснационального и даже глобального. Все трое уделяли много внимания условиям существования и судьбе своих «наций» и решительно критиковали неравенство, несправедливости и ограничения, с которыми сталкивались их народы. Но они не были националистами – по крайней мере, не примитивными националистами. Каждый из них по-своему увязывал освобождение своего народа с широкими изменениями в мировом масштабе. Более того, все трое отвергали некритическое следование их собственным этническим, национальным и религиозным «традициям», считая ограниченным, вредным и нежизнеспособным то, что принималось в их общинах в качестве нормы. И суть дела была глубже одной лишь политической аргументации. Все трое страдали, разрываемые на части связями и обязательствами. Их этническую и национальную идентичность подрывал гибридный и неопределенный характер. На их желание получить признание у своих собственных народов накладывалось желание того, чтобы их собственные народы признали свою принадлежность ко всему человечеству. А их идеологические убеждения были окрашены сомнениями и пессимизмом. И вместе с тем они были политическими мечтателями и даже утопистами, стремившимися сделать жизнь такой, какой она должна быть, или, по крайней мере, полагая, что их обязанность – напоминать людям о тех страданиях, которые они испытывают в существующем мире. Возможно, именно поэтому все они избрали для самовыражения художественную литературу, найдя в ней экспрессивное пространство для исследования многогранного опыта существования с его темными сторонами и возможностями.

Модернизаторский ислам в колониальной Средней Азии