Великая русская революция, 1905–1921

Идея «прогресса» (taraqqi) занимала ключевое место в представлениях джадидов о том, как одолеть империю. Подобно многим либералам и социалистам, джадиды полагали, что в современную «новую эпоху» лицо мира определяют постоянные изменения и усовершенствования, и приветствовали их. Их определение прогресса подразумевало развитие науки, техники и экономики. Но глубинным этосом этой идеологии являлась очень современная вера в силы человечества, убеждение в том, что люди, вооруженные имеющимися у человечества знаниями и навыками, способны преодолеть все препятствия и направить историю в сторону нового, лучшего мира. Эта убежденность отрицала как скептическое отношение к современному прогрессу, распространявшееся среди образованных русских и европейцев, так и традиционное религиозное понимание истории как последовательности событий, за которыми стоят божественная воля и вмешательство высших сил. А поскольку такой взгляд на прогресс отводил ведущую роль в истории людям, получившим современное образование, подобно самим джадидам, он отвергал социальный и культурный авторитет улемов как предводителей среднеазиатских мусульман. Не в меньшей мере он отвергал и колониальную дихотомию «туземцы – русские», так как этот прогресс в равной мере охватывал всех и был универсален в своих проявлениях. Джадиды утверждали, что признание логики современного мира – вопрос национального и религиозного выживания. Более того, эта логика бросала радикальный вызов многим различиям и формам неравенства в современном мире – особенно в имперском мире[511].

Центральное место в этом вызове, бросаемом империи, занимала идея о восходящей «нации». В наши дни большинство историков признает, что нации – это исторические конструкты, представляющие собой не естественные и неизбежные, а «вымышленные сообщества», никогда не достигающие завершенности, будучи результатом непрерывных людских усилий по определению, измышлению и созданию как связей, так и различий, особенно по отношению к «другим». В тех нередких случаях, когда Бехбуди и другие джадиды использовали понятие «нация» (millat), они вкладывали в него разный смысл, который, однако, неизменно противоречил имперским нормам. В противоположность этнолингвистическим категориям, применявшимся русским правительством – таким, как узбеки, таджики, сарты, тюрки или киргизы, – джадиды предлагали новую и всеохватную идею «мусульманской нации», несмотря на продолжавшееся возникновение и изменение рубежей и связей. Говоря о «мусульманской нации» (или о «мусульманском языке» – это понятие тоже было в ходу), джадиды могли иметь в виду мусульман Туркестана, всех мусульман Российской империи (в 1915 г. Бехбуди писал: «мы, мусульмане, составляем вторую по численности нацию Российской империи»), все тюркские народы или всемирное сообщество мусульман[512]. Но по большей части они понимали свою нацию в пределах Российской империи. В 1914 г. Бехбуди давал читателям своей газеты «Зеркало» совет о том, как отвечать на вопрос озадаченных чужаков, не понимающих, «как тебя звать, если тебя нельзя называть сартом», то есть употреблять общепринятое, но уничижительное название, под которым были известны все тюркоязычные жители городов Средней Азии[513]. Один из возможных ответов отражал новые «научные» категории этнической принадлежности: например, можно было назвать себя узбеком или таджиком. Но Бехбуди отдавал предпочтение более широкой идентичности: в тех случаях, когда чужаки сетовали, что они не в состоянии отличить друг от друга населявших регион «тюрков, арабов и персов», следовало не спорить с этим и отвечать: мы – «мусульмане Туркестана»[514]. Сложные и неортодоксальные представления Бехбуди о мусульманской нации просматриваются в опубликованном им ранее в «Зеркале» заявлении о том, что туркестанским мусульманам следует владеть четырьмя языками: тюркским (коренным языком большей части узбекского населения), персидским, или фарси (языком таджиков, а также самаркандских и бухарских медресе; кроме того, на нем была написана значительная часть современной литературы региона), арабским (языком ислама) и русским (с целью участия в общеимперских делах)[515]. Лишь один момент был неизменным и четко обозначенным во всех этих вариациях на тему о национальной идентичности: все они подрывали прежние представления о том, что значит быть мусульманином в пределах империи.