Великая русская революция, 1905–1921

В тот момент, когда в Петрограде началась революция, Троцкий жил в Нью-Йорке, в Бронксе (он обосновался в США после того, как бежал из Вены, где ему грозил арест как подданному вражеской державы, и был депортирован сперва из Франции, а затем из Испании за антивоенные выступления). Исходя из самых скудных подробностей, почерпнутых в американской печати, он проникся уверенностью в том, что это – «вторая русская революция», которая плавно перерастет в социалистическую революцию. «То, что сейчас происходит в России, – писал он в начале марта 1917 г. в эмигрантской социалистической газете «Новый мир», – войдет навсегда в историю как одно из величайших ее событий. Наши дети, внуки и правнуки будут говорить об этих днях как о начале новой эпохи в истории человечества… Могучая лавина революции на полном ходу – никакая сила человеческая ее не остановит». Там, где большинство социалистов видело лишь либерально-буржуазную революцию, Троцкий видел начало перманентной революции. Он заявлял, что Временное правительство предается пустым мечтам, когда пытается восстановить спокойствие «на всколыхнувшейся Руси». «Но русская революция не остановится. И в дальнейшем своем развитии она сметет становящихся поперек ее пути буржуазных либералов, как она сметает сейчас царскую реакцию». А затем она «протянет свою руку пролетариату Германии и всей Европы»[682]

. Что касается тех критиков, которые считали слишком рискованным делать ставку на восстание германского пролетариата, Троцкий подвергал сомнению их способность осознать новую реальность: «Нам в сущности незачем сейчас ломать себе голову над таким невероятным предположением. Война превратила всю Европу в пороховой склад социальной революции. Русский пролетариат бросает теперь в этот пороховой склад зажженный факел»[683]

.

К 1917 г. Троцкий со своими аргументами уже не был так одинок, как раньше. Что самое важное, почти то же самое в марте говорил Ленин в серии «Писем из далека», срочно отправленных из Цюриха в петроградскую партийную газету «Правда» (их по просьбе Ленина привезла в Петроград Коллонтай), а затем и после личного прибытия в столицу в апреле. Ленин пытался убедить своих колеблющихся соратников (Троцкий по-прежнему был меньшевиком, хотя он явно разошелся с вождями своей партии) в том, что Февральская революция – лишь «первый этап» более масштабной революции, «исторический момент», когда пролетариат должен быть готов взять власть в свои руки ради установления «революционно-демократической диктатур[ы] пролетариата и беднейшего крестьянства». «Чудеса пролетарского, народного героизма», благодаря которым совершилась Февральская революция, должны были смениться чудесами «пролетарской и общенародной организации, чтобы подготовить… победу во втором этапе революции»[684]

. Большинство большевиков отвергало эти аргументы, опасаясь того, что Ленин, столько времени живший вдали от родины, утратил контакт с политической реальностью или даже каким-то образом поддался влиянию «троцкизма». Эти подозрения не были лишены оснований. Ленин утверждал, что в первую очередь необходимо «терпеливое, систематическое, настойчивое» разъяснение ошибочности дальнейшей поддержки Временного правительства, чем нужно заниматься, одновременно «проповедуя» необходимость взятия власти Советами. Троцкий, формально вступивший в партию большевиков только после «июльских дней», уже был главным проповедником этого курса.

На массовых митингах, в газетных статьях, на фабрично-заводских собраниях и на собраниях матросов и солдат, а также в возрожденном Петроградском совете Троцкий неустанно отстаивал свое убеждение в неудержимом движении революции к социализму. В мае, в первый же день после возвращения в Петроград, к большому недовольству умеренных меньшевиков и эсеров, главенствовавших в Совете, одним из руководителей которого Троцкий был в 1905 г., он заявил с его трибуны, что революция «открывает новую эпоху, эпоху крови и железа, но уже в борьбе не наций против наций, а класса страдающего и угнетенного против классов господствующих». В газетном отчете об этом выступлении после этих слов зафиксированы «бурные аплодисменты». «Я думаю, что следующим вашим шагом будет передача всей власти в руки рабочих и солдатских депутатов» – это «спасет Россию» и в то же время будет прологом «к мировой революции»[685]

. Он признавал, что риск высок, «…история не дала нам, революционной России, никаких гарантий, что мы вообще не будем раздавлены, что наша революция не будет задушена коалицией мирового капитала и что мы не будем распяты на кресте мирового империализма». Но вместе с тем, по убеждению Троцкого, история гарантировала, что революцию не удастся остановить[686].