Великая русская революция, 1905–1921

В эти страшные для многих дни мятежа, крови и вражды не надо забывать, что путем великих мук, невыносимых испытаний мы идем к возрождению человека, совершаем мирское дело раскрепощения жизни от тяжких, ржавых цепей прошлого… необходимо верить, что эти бешеные, испачканные грязью и кровью дни – великие дни рождения новой России… в эти дни чудовищных противоречий рождается Новая Россия[243].

Вся тяжесть дней «мятежа, крови и вражды» многократно возросла после того, как «гражданская война», о которой все говорили, действительно разразилась. Хотя голоса независимой печати к тому времени были задушены, мы можем получить определенное представление о том, как описывалась история тех дней в момент ее свершения, ознакомившись с тем, что осенью 1919 г. писали две стоявшие на противоположных позициях газеты: «Беднота», издававшаяся Центральным комитетом Коммунистической партии для крестьян и солдат, и поддерживавшая белое движение газета «Приазовский край», выходившая в Ростове-на-Дону, административной столице южного региона, на тот момент полностью контролировавшегося белыми силами.

1919 год был временем неопределенности, когда исход борьбы был еще отнюдь не ясен, и тем не менее обе газеты с поразительным оптимизмом говорили о слабости своих врагов, о правоте своего дела, а также о собственных успехах и народной поддержке. В статьях из «Бедноты»[244], нередко написанных в форме репортажей из сел и городов в регионах, находившихся под контролем советского правительства и Красной армии, подчеркивалось все, что делалось ради улучшения жизни людей, и то, как все рады этим начинаниям: строительству школ, организации «культурно-просветительной» работы, включая, например, открытие читальных залов, борьбе с пьянством, поддержке бедных крестьян в их противостоянии богатым эксплуататорам, противодействию спекулянтам, наживавшимся на бедноте, и оказанию помощи семьям солдат-красноармейцев. Крестьяне, молодежь и горожане с энтузиазмом поддерживали эту «великую революцию», которую стремились уничтожить «буржуазия» и белые армии. Например, в одной типичной деревне «уже год как существует просветительный кружок», получая мощную поддержку: «Молодежь даже летом, когда столько работы, не забывает свой кружок»; она ставит современные пьесы, и помещение всегда полно[245]. Газета отмечала тот же позитивный настрой и во время празднования второй годовщины Октябрьской революции, которую по всей советской стране якобы встречали с большой радостью, весельем и единодушием: «На митинге присутствовало почти все население, не исключая и детей…

для школьников был устроен чай и еда, состоящая из хлеба, яйца и 2-х кусков сахару. Детям объяснили значение праздника… За чаем последовал спектакль-митинг. После спектакля хор красноармейцев исполнил несколько песен»[246]. Эти репортажи свидетельствовали, что история и народ явно были на стороне советской власти и большевиков. Все испытывали уверенность и были счастливы. Сомнительно, чтобы авторы этих сообщений не замечали окружавших их страданий и неопределенности. Но в то же время было бы слишком просто объяснять восторженный тон их корреспонденций одной лишь цензурой. Не исключено, что в данном случае язык рассматривался как перформанс сам по себе («речевой акт», как впоследствии стали выражаться лингвисты), призванный не только отражать реальность, но и составлять ее часть и менять ее.

«Приазовский край» в репортажах из подконтрольного белым региона, прилегавшего к реке Дон и Азовскому морю, где были сильны казачьи традиции, также заявлял о полной поддержке местным населением борьбы с большевистским режимом, выражая уверенность в том, что это – историческая борьба за народное счастье, и в ее окончательной победе. Эти аргументы особенно сильно звучали в статьях, написанных к новому местному празднику, «Дню воина». Читателям внушалось, что представителей всех классов вдохновляют чувства «патриотизма» и «гражданской совести», а также «священного дела освобождения страны от разбойнического засилья» (как в то время часто называлась власть большевиков)[247]. Даже местная «рабочая масса» начала избавляться от «большевистского угара», освобождаясь от «несбыточных иллюзий пролетарской диктатуры, за которые пришлось заплатить тому же пролетариату океаном крови». Теперь рабочие были готовы отставить в сторону свои «классовые интересы» ради «восстановления разрушенной страны» и рассматривали это в качестве своей «священной» обязанности. Прежние «Мечты о „ленинском царстве“ расплываются, как ночные призраки с наступлением дневного света»[248].