Великая война и деколонизация Российской империи

Однако большинство тех, кто мог бы опровергнуть заявления Генштаба, находились далеко, за колючей проволокой, поэтому в публичном дискурсе преобладала позиция возмущенных генералов и политиков. В ряде случаев активисты из общественных организаций ратовали за новый подход к вопросу военнопленных, отмечая существенную разницу между условиями, в которых находились британские и французские военнопленные по сравнению с русскими, и напоминая правительству о важности морального духа семей военнопленных. Это был, говорили они, вопрос «чрезвычайной государственной важности», и не только по гуманитарным причинам, но и с позиции национального достоинства[245]. Посещая лагеря в составе инспекционных групп, русские сестры милосердия скоро осознали, что главное, что они могли дать пленным, это моральная поддержка.

Радость их при встрече сестры неописуема: «Ждали, как мать родную» – часто повторяемые слова. Привет с далекой родины, как светлый луч, проникает к этим несчастным, скованным беспросветной неволей[246].

Однако призывы тех, кто просил о поддержке военнопленным, оставались без внимания, а сами пленные – брошенными на произвол судьбы, испытывая горечь и унижение.

Можно сказать, что слово «унижение» определяло жизнь военнопленных. С самых первых дней пленения враг словесно унижал и оскорблял их по любым поводам[247]. Захватчики почитали покорность необходимостью, и те, кто старался в плену сохранять достоинство, ежедневно ощущали на себе бремя своего положения. Условия в лагерях сильно разнились. В первые месяцы войны Германия не была готова к такому количеству пленных, и люди зачастую спали под открытым небом и страдали от недостатка пищи и медицинской помощи. В лагерях свирепствовали холера и тиф, многие военнопленные умирали. Только весной 1915 года немцы создали нормальную систему лагерей, чтобы давать пленным кров и регулярно их кормить. Вскоре после этого они стали подгонять лагерную систему под экономические и политические нужды. С этого момента опыт лагерного существования все больше зависел от этнической принадлежности и выполняемой пленными работы [Нагорная 2010: 100].

Но сохранялись и общие черты. Пленные страдали если не от непосильных работ или унижения, то от скуки, голода и нервных проблем. Будучи во многом изолированы от мира, они томились по женскому обществу, как в сексуальном, так и в прочих смыслах. Им приходилось выносить длительные периоды однообразной рутины и еще более однообразного питания. Военные старались так планировать распорядок, чтобы можно было поспать перед едой, тогда время шло быстрее, а урчащие желудки не так напоминали о себе. А бодрствуя, люди ссорились друг с другом, завидуя британским и французским пленным, которые получали посылки из дома, а остальные были вынуждены обходиться без них. Медицинская помощь была плохой, потому что женщин за колючую поволоку не пропускали, а доктора-мужчины выказывали равнодушие, больше заботясь о том, чтобы не допустить распространения болезней среди местного населения, чем о благополучии пленных. Разумеется, остро стоял вопрос о психических болезнях. В таких обстоятельствах травмированные люди быстро впадали в депрессию, а необходимого лечения не было[248]. Все это касалось не только военнопленных – граждан Российской империи, но также и лиц, взятых в плен русской армией. Скука, голод, трудовая повинность, унижения и болезни были широко распространенными явлениями среди заключенных лагерей для военнопленных в России. Пленные обеих воюющих сторон пытались создавать свои сообщества, сохраняя свою культуру, даже создавать свои газеты и театры, и до известной меры успешно, однако лагерный опыт все же оказывал глубоко угнетающее воздействие[249].