Великий Ганди. Праведник власти

В эти дни Джавахарлал Неру писал из тюрьмы дочери Индире: «Я совершенно потрясен и не знаю, как быть. До меня дошли вести, ужасные вести, что Бапу решил уморить себя голодом. Мой маленький мир, в котором он занимает такое большое место, колеблется, дрожит и рушится; кажется, повсюду воцарились мрак и пустота… Неужели я его больше не увижу? И к кому же я пойду, когда меня будут одолевать сомнения и я буду нуждаться в мудром совете или, если я буду огорчен, опечален и мне понадобится утешение чуткого, любящего друга? Что мы все будем делать, когда не станет нашего любимого вождя, который вдохновлял и вел нас?

Печаль и слезы — плохие спутники в этом мире. „Слез пролито больше, чем в Великом океане воды“, — сказал Будда, и слез будет пролито еще больше, прежде чем в этом несчастном мире установится справедливость. Наша задача все еще стоит перед нами, великое дело призывает нас, и для нас, и для тех, кто последует за нами, не может быть передышки, пока мы не завершим этого дела…»

Юную Индиру глубоко тронуло письмо отца. Она не раз встречала Бапу в доме родителей и забиралась к нему на колени. Индира помнила, как заботливо относился Бапу к ее больной матери, и решила добиться свидания с Махатмой. Как дочери Неру, ей разрешили вместе с двумя младшими племянниками посетить голодающего узника.

Ганди лежал на плетеном топчане в маленьком тюремном дворике. Его лицо было спокойно. Спит, подумала Индира. Но Ганди сразу заметил гостью и улыбнулся.

— Какой подарок старику! — тихо проговорил он. — Я так рад видеть вас, дети. Ты хорошо выглядишь, Инда. Поправилась. Подойдите ко мне поближе, дети, чтобы я мог лучше разглядеть вас. О, как, должно быть, скучает по тебе отец, девочка!

Ганди спросил Индиру: как отец, как здоровье матери, что говорят врачи, как учеба, какие планы на будущее; одобрил ее намерение поступить в университет Тагора. Но ничего не говорил о себе.

В тот же день Ганди продиктовал телеграмму Неру: «В течение всех этих дней страданий вы стоите перед моим мысленным взором. Очень хочу знать ваше мнение. Вы знаете, как я ценю вас. Видел Инду и детей Сварупы. У Инды счастливый и вполне здоровый вид. Чувствую себя очень хорошо. Телеграфируйте ответ. Шлю свою любовь». Письма вождь мог и не дождаться, поэтому просил Неру ответить телеграммой.

Правительство сделало гуманный жест, позволив двум арестантам обменяться телеграммами. Неру ответил: «Ваша телеграмма и краткие известия о том, что достигнуто какое-то урегулирование, доставили мне облегчение и радость. Первые известия о принятом вами решении объявить голодовку вызвали душевное страдание и смятение, но в конечном счете оптимизм восторжествовал и я вновь обрел душевный мир. Никакая жертва не является слишком большой, если она принесена ради угнетенных, обездоленных каст. О свободе нужно судить по степени свободы самых низших, но я опасаюсь, как бы другие проблемы не отодвинули на задний план единственную цель. Не могу судить об этом с религиозной точки зрения. Опасаюсь, что ваши методы могут быть использованы другими; но как я могу брать на себя смелость давать советы волшебнику? Шлю свою любовь».

К тюрьме, где сидел Ганди, потянулись оставшиеся на свободе лидеры ИНК Патель, Махадев Десаи, Раджендра Прасад, Сапру, лидеры «неприкасаемых» доктор Амбедкар и доктор Соланки, крупнейший промышленник Индии Бирла; приехал и Рабиндранат Тагор. Кастурбай была переведена в тюрьму к мужу из тюрьмы в Сабармати, где была заключена.

В Пуне срочно начались переговоры между лидерами кастовых индийских общин и руководителем всеиндийской организации «неприкасаемых» индусов доктором Амбедкаром. «Неприкасаемым», индуистам по вере, не дозволялось посещать индуистские храмы, они не могли пить воду из одного источника с кастовыми индусами, даже находиться рядом с ними; чтобы не осквернить своим прикосновением других людей, они носили на шее предупреждающий колокольчик.

Амбедкар не питал любви к высшим индуистским кастам, вынашивал планы обратить миллионы своих последователей в буддизм, где все равны. Он даже назвал последнюю голодовку Ганди «политическим трюком», что вызвало в Индии бурю негодования. Но Ганди и не скрывал политического характера своих голодовок. Он разъяснял, что его голодовки проводятся в знак протеста против определенных событий. «Все посты и все епитимьи, — говорил он, — должны быть, насколько это возможно, скрытыми. Но мой пост — одновременно епитимья и обвинение, а обвинение должно быть публичным».