Великое Предательство. Казачество во Второй мировой войне

Красивую, а теперь скажу, и трагичную картину представляли собой терцы. Их атаман, маленький, изящный, в черкеске, а за ним рослые казаки, тоже в черкесках, шли очень четко и стройно. В середине первого ряда шел красивый, высокий старик в парадной черкеске, с белой бородой во всю грудь, украшенную орденами. Он нес трехцветный русский флаг. У терцев в черкесках было больше, чем у кубанцев, и все они были с орденами. Все это говорило, что о выдаче никто не думал, и, если теперь кто-нибудь говорит, что предвидел выдачу, то это были единицы — особенно прозорливые и осторожные люди. <…>

Л. С. Г.

Из переживаний молодой матери

<…> Когда увезли на смерть всех офицеров и между ними нашего папу, лагерь остался без интеллигенции. С офицерами уехали почти все коменданты бараков.

… Церковь день и ночь была полна молящимися. Шли непрерывные церковные службы. Весь лагерь исповедовался и причащался. Вероятно, так бывает в тюрьмах перед казнью. При этом передавали, что по английским законам церковь является неприкосновенной и молящихся не смеют трогать.

Несколько раз все собирались на площади лагеря, и там от «сбора» вырабатывались письма английскому королю, королеве, римскому Папе и м-м Рузвельт. Из этих писем запомнились трогательные выражения и мольбы: «не губить ни в чем не повинных людей», «не выдавать их на смерть и мучения», «пощадить детей» и много других.

Всюду в лагере были развешены плакаты с надписями: «Лучше смерть, чем вывоз в СССР». Многие носили приколотые на груди записочки: «Убейте меня, но не вывозите». Была объявлена голодовка; погашены все костры, на которых раньше готовилась пиша; паек от англичан не принимали и даже детям не давали есть. Кормили только больных в лазарете, но персонал от пайка отказался.

Народ волновался, многие хотели бежать, но большинство оставалось в лагере в убеждении, что не может быть ни избиения, ни насильственной отправки беззащитных людей. Начали появляться какие-то личности со стороны, убеждавшие, что нужно держаться только три-четыре дня…

В шесть часов утра 1 июня мы с мамой увидели в окно крестный ход. Впереди несли самодельный березовый крест, за ним шло духовенство и масса народа. Мы тотчас же присоединились к процессии, а брат ушел в цепь.

Ровно в восемь часов прибыли грузовики. В это время на площади шла литургия; множество народа исповедовалось и причащалось. Через переводчицу Р. было объявлено, что «нас просят честью садиться в машины, чтобы ехать на родину». При гробовом молчании трижды был повторен этот приказ. В это время в толпе из уст в уста передавался настойчивый совет: «Держитесь вместе! Не разбегайтесь!»

Находившихся в первых рядах начали бить резиновыми палками и вскоре дали два залпа: один по ногам (были раненые), другой — поверх голов. Во время залпов матери поднимали детей навстречу выстрелам, и я подняла свою малютку. Мне хотелось, чтобы она была убита сразу, а тогда я могу спокойно умереть.

Во время залпов толпа сжалась и заметалась; были раздавленные; я сама стояла на чьем-то теле и только старалась не стать на его лицо. Солдаты выхватывали отдельных людей и бросали их в грузовики, которые сейчас же отъезжали полунаполненные. Со всех сторон в толпе слышались крики: «Сгинь, сатана! Христос Воскресе! Господи помилуй!» Те, которых хватали, отчаянно сопротивлялись, и их избивали. Я видела, как английский солдат выхватил у матери ребенка и хотел бросить его в автомобиль. Мать уцепилась за ноги дитяти, и они так и тянули его: один в одну, а другая в другую сторону. Потом я видела, что мать не удержала ребенка, и дитя ударилось о край машины. Что было дальше, не знаю.

Перевернутый престол, порванные ризы духовенства… Толпа сдавила нас так, что мама, у которой висела на груди икона Казанской Божией Матери, посинела и стала задыхаться. «Господи, — молилась я, — как я смела иметь в такое время ребенка! Господи! Что мне делать? Святой Феодосий Черниговский, спаси мою девочку! Если я сохраню ее хотя бы только в течение этой ужасной пятницы, я обещаю всю жизнь поститься по пятницам строгим постом, чтобы никогда не забыть этого!»

И вот совершилось чудо: та же самая толпа, которая только что угрожала нас раздавить, теперь стала постепенно вытеснять нас, неудержимо вытеснять. И вытеснила… Но не на цепь солдат, а в противоположную сторону, таким образом, что теперь перед нами открывалась прямая дорога на мост, через реку и в лес.

Да, это было чудо. И я свято соблюдаю свой обет: не ем по пятницам ничего, кроме хлеба и холодной воды.