Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Решив раскрыть дело во что бы то ни стало, Страхов поместил всех трех свидетельниц-подозреваемых под стражу: Терентьеву – 19 ноября 1825 года, Максимову – 1 декабря, а Козловскую – 15 декабря. В том же декабре он арестовал еще двух подозреваемых: Анну Еремееву, бродяжку, якобы обладавшую даром ясновидения и сыгравшую столь важную роль на первой стадии расследования, и восемнадцатилетнюю служанку по имени Меланья Желнова, работавшую в доме у Цетлиных. Страхов пришел к выводу, что о подробностях преступления Еремеева узнала от Терентьевой, скорее всего, когда обе побирушки бродили по городу, выпрашивая подаяние. Желнова, в свою очередь, на предварительном допросе ничего важного не сообщила. Хотя обеих поместили под домашний арест на весь срок проведения следствия, в итоге роль их оказалась малозначительной[140].

Убедив себя, что евреи совершили преднамеренное убийство с ритуальной целью, Страхов сосредоточился на том, чтобы добиться от них безусловного признания. Работая до глубокой ночи, чиновник выжимал из свидетелей дополнительные сведения и требовал прояснения основных подробностей. Все показания свидетельствуют о том, что допросы были необычайно длительными и психологически изнурительными. Он пришел к выводу, что евреи, по всей видимости, сперва подвергли мальчика мучениям, а потом, незадолго до того, как совершить убийство по предварительному сговору, заставили всех трех женщин выйти из христианской веры и обратиться в иудаизм. Как и любой опытный следователь, цель которого – добиться приговора всем подозреваемым, Страхов, судя по всему, не только обосновал преступление теоретически, но и сыграл ведущую роль в конструировании соответствующего нарратива [Brooks 2000: 40; Leo 2008: 38–39].

В рамках процедуры дознания надлежало собрать, истолковать и взвесить юридически приемлемые доказательства. Суды неизменно оценивали показания, основываясь на социальном статусе, вероисповедании, возрасте и гендерной принадлежности свидетеля. Страхов, единолично проводивший оценку и истолкование собранных показаний, прекрасно сознавал, что арестованные могут делать ложные признания и настаивать на собственной невиновности. В цепочке доказательств самым непреложным считалось чистосердечное признание, за ним шли показания врачей и свидетелей, письменные показания, характеристика, данная общиной, и очистительная клятва[141]. Признание несет в себе особую печать подлинности, то есть воплощает в слова неосознанные истины и внутренние тайны – без него Страхов не смог бы обнаружить виновных и продвинуться в дознании. В качестве старшего следователя по этому делу он старательно выпестовал особые отношения между допрашивающими и допрашиваемыми. Руководя всеми беседами, он рассчитывал задействовать чувства зависимости, подчиненности и страха [Brooks 2000: 35].

Страхов мог применить самые разные методы принуждения, чтобы заставить Терентьеву, Максимову и Козловскую заговорить. Однако чиновник по особым поручениям не хотел портить отношения с ключевыми свидетелями по делу. Главным для него было войти к ним в доверие в надежде, что они выдадут ему скрытую правду и назовут всех своих соучастников. Испробовав несколько подходов, Страхов в результате остановился на самом гуманном. Следуя первому правилу ведения дознания, он распорядился, чтобы женщины посещали церковные службы – надеясь, что литургия разбередит их чувства и подвигнет к признанию. Маркел Тарашкевич, священник Ильинской униатской церкви, сыграл ключевую роль в том, чтобы заставить женщин заговорить. Тарашкевич с самого начала дал свидетельницам-подозреваемым понять, что просит их говорить «только правду», одновременно разъясняя им, каковы будут последствия, если они продолжат упираться[142].

В итоге визиты Тарашкевича принесли неоценимую пользу. Хотя Терентьева с Максимовой и не сошлись во всех подробностях, касавшихся последовательности событий, они очень скоро подтвердили свою роль в преступном сговоре. Поначалу Козловская доставляла Страхову множество неприятностей, однако чем дольше они беседовали, тем более связным делался ее рассказ. Он разговаривал с Терентьевой не менее семи раз, с Максимовой – девять, с Козловской – шесть[143]. Весной 1826 года Страхов сообщил генерал-губернатору, что, согласно показаниям Марьи Терентьевой и Авдотьи Максимовой, малолетний Федор Емельянов был похищен евреями в силу их верований и предрассудков[144]. К апрелю 1827 года, после еще нескольких допросов, Страхов получил полное признание и от Козловской.