Верен до конца

Против отрядов, которыми командовали секретарь Борисовского подпольного райкома партии Иван Яраш и член бюро райкома Антон Ходоркевич, гитлеровцы бросили полк эсэсовцев. Тяжелый бой продолжался несколько суток. Потеряв более двухсот солдат и офицеров убитыми и ранеными, фашисты отошли. Борисовские партизаны в этом бою понесли тяжелую потерю: смертью героя пал Иван Афанасьевич Яраш. Комиссар отряда Антон Герасимович Ходоркевич был тяжело ранен.

В это время, как на беду, я тяжело заболел. Должно быть, простудился. Случилось это на острове Зыслов. Все члены обкома были в отрядах, при мне оставалось несколько человек из штаба и неподалеку — отряд Долидовича. С утра эсэсовские отряды атаковали остров. Партизаны героически оборонялись, но силы врага во много раз превышали наши, и нам пришлось отходить. Я отдал бойцам приказ спасти типографию, запас бумаги и документы подпольного обкома. Через некоторое время ко мне прибежал боец и доложил, что задание выполнено.

— Василий Иванович, — обратился он ко мне, — давайте я вам помогу, отсюда надо уходить, а то…

— А то что? — спросил я.

— Фашисты совсем близко, — сказал он, и голос его тревожно задрожал. — Надо торопиться, а то нас окружат…

— А где Долидович?

Парень молчал.

— Где Долидович? — допытывался я.

Тогда глухим от волнения голосом он ответил:

— Долидович уже отошел. Теперь его отряд возле острова Добрый.

Это известие глубоко поразило меня: Долидович не имел права отступать без нашего ведома.

Я приказал бойцам занять оборону в том месте, где должен был держать оборону Долидович, через силу встал и пошел вместе с ними. Эсэсовцы продвигались по гати и болоту — мороз уже сковал его. Увидев, что оборона снята, они осмелели и шли к острову во весь рост. Мы встретили их пулеметным огнем. Эсэсовцы залегли и начали бить из минометов. Я приказал бойцам держаться до последней возможности.

К нашему счастью, в этот критический момент на остров подоспели Мачульский, Гальченя, Филиппушка, Костюковец и несколько партизан из отряда Патрина. Мы продержались дотемна, а потом отошли.

И на этот раз гитлеровцы обожглись.

Болезнь свалила меня окончательно. Несколько дней я лежал с высокой температурой, но неотступно думал о Бондаре: как-то дела у него? Во время этого похода эсэсовцев положение у Алексея Георгиевича было, пожалуй, более сложным, чем у нас. Он оставался в деревне Барикове, в той же хате, в которой мы положили его, когда привезли с Червонного озера. Его прятала и ухаживала за ним наша связная, трактористка Настя Ермак. Этой женщине мы верили. Изредка навещал его врач Крук.

Перед самым началом наступления я поручил Роману Наумовичу забрать Бондаря в отряд, но сделать этого не удалось. Когда Мачульский с двумя партизанами пришел в Бариков, там уже были гитлеровцы. По улице сновали патрули, на подходах к деревне и на скрещении дорог стояли пулеметы. Нечего было и думать о перевозке Алексея Георгиевича на новое место. Мачульский все-таки пробрался в Настину хату — она была свободна от постоя гитлеровцев: у Насти было трое детей. Узнав, что он хочет забрать раненого, Настя заволновалась и решительно запротестовала.

— Значит, вы мне не доверяете? — чуть не плача, говорила она. — Разве у меня ему плохо, не смотрю за ним, не забочусь о нем?

Так Алексей Георгиевич и остался на старом месте. Когда мне стало лучше, я сразу же послал к Алексею Георгиевичу Гальченю, чтобы узнать, что с ним.

Герасим Маркович переобулся в лапти (на задания он всегда ходил в лаптях), положил в карман пистолет, за пояс заткнул топор и пошел. Вечером он вернулся, и его рассказ о Бондаре очень нас встревожил. Алексею Георгиевичу пришлось немало пережить. Эсэсовцы, должно быть, узнали, что в Барикове стоял партизанский отряд. На следующий день после своего прибытия они произвели в деревне повальный обыск: обшарили все закоулки, взломали в хатах полы, прощупали штыками сено и солому на гумнах.

Бондарь лежал в боковушке за печью. Куда деваться? Нога сильно распухла, температура высокая. Если бы Настя и захотела перенести его на другое место, одна она все равно не смогла бы этого сделать. Решили: что будет, то будет! Перед самым обыском Настя пошла на хитрость. Она разбросала по хате мусор, размазала глину, налила на пол воды, навалила у печки дров, выставила ухваты и ушла. Перед уходом она наказала старшей дочери Оле, чтобы она не пугалась фашистов и сказала им, что мамы нет дома.

Минуты ожидания были самыми тяжелыми как для Бондаря, так и для Насти. Для себя Бондарь решил: найдут — все патроны им, один — себе.

Во дворе послышались шаги, чужая речь, и кто-то с размаху ударил ногой в дверь. В хату вошли эсэсовцы. Алексей Георгиевич рассказывал нам потом, что в тот момент он чувствовал себя совсем спокойно, он был ко всему готов…

Увидев беспорядок и невообразимую грязь в хате, каратели остановились на пороге. Меньшие дети бросились прятаться на печь. А Оля, преодолевая страх, осталась сидеть на лавке.

— Кто ест дома? — крикнул один из эсэсовцев.