Весь этот свет

Потолок моей комнаты намертво отпечатался в моей памяти со всеми его трещинами, пятнами от воды, отслоившейся краской и пауком в углу. Я либо лежал на кровати, беспокоясь о том, что с каждым днем неприязнь Кэтрин ко мне растет, либо писал ей письма. В них я пытался все объяснить, умолял о прощении, давал новые обещания, которые, как и предрекла мама, не смог бы выполнить. По одному письму в день, так что к настоящему моменту у меня накопилось семнадцать штук.

Из гостиной на первом этаже доносились приглушенные, сердитые голоса родителей. Поводом для их сегодняшней ссоры послужили более ранние размолвки и твердое намерение выяснить, кто из нас троих в большей степени неправ.

– Но Эллиотт на тебя кричал! Ты говоришь, что позволила ему повысить на тебя голос? – вопил папа.

– Интересно, от кого он такого набрался?! – не уступала мама.

– Ах, так ты меня винишь? Оказывается, это я во всем виноват? Это же ты отправила его в то место. Зачем ты его туда отослала, Кэй? Почему оставила его в Дубовом ручье, если годами твердила, что хочешь держать сына подальше от этой дыры?

– А куда еще я должна была его отвезти? Лучше бы он пожил там, чем сидел здесь и смотрел, как ты напиваешься!

– Ой, только не начинай. Клянусь Богом, Кэй…

– Что? Правда глаза колет? Каких действий ты от меня ждал? Эллиотт не мог оставаться здесь и наблюдать за нашей руганью… смотреть, как ты… у меня не осталось выбора! А теперь он влюблен в эту проклятую девчонку и хочет туда переехать!

Папа что-то тихо ответил, так что я не разобрал его слов, но уже через несколько секунд он снова перешел на крик:

– И ты увезла его оттуда, даже не дав попрощаться! Не удивительно, что он так сердит! Я бы тоже вышел из себя, если бы кто-то поступил так со мной, когда мы только начали встречаться. Ты хоть иногда думаешь о ком-то, кроме себя, Кэй? Неужели хоть на секунду ты не могла задуматься о чувствах собственного сына?

– Я именно о нем и думаю, потому что прекрасно помню, как со мной обращались в том городишке, пока я росла. Я не хочу для Эллиотта такой судьбы, не хочу, чтобы он застрял в этой дыре. И не делай вид, будто тебе не наплевать на сына. Ты интересуешься только своей идиотской гитарой и пивом!

– Признаю, я и впрямь люблю выпить, но гитару мою не трогай!

– Ты меня достал!

– Влюбиться в девчонку – это еще не приговор, Кэй! Они, скорее всего, расстанутся уже через месяц или родители девочки переедут.

– Ты меня вообще не слушаешь? – закричала мама. – Она из семьи Кэлхунов! Никуда они не уедут! Они хозяева этого города! Ли сказала, что Эллиотт одержим этой девчонкой уже несколько лет! Разве ты не ликовал бы, съедь от нас Эллиотт?! Ты с удовольствием избавился бы от ответственности за сына! Тогда ты мог бы и дальше воображать, будто тебе двадцать один, и у тебя есть шанс стать знаменитым музыкантом!

– Кэлхуны перестали владеть этим городом, еще когда мы с тобой учились в старшей школе. Боже мой, ты такая невежественная.

– Иди к черту!

Раздался звон бьющегося стекла, и папа закричал:

– Ты совсем с ума сошла?

Сейчас безопаснее всего было отсидеться в моей комнате. Сегодня мама с папой как обычно устроили словесную баталию, возможно, мама швырнула в папу телевизионным пультом или стаканом, но я в любом случае не рисковал и не бродил по дому. Через несколько дней после возвращения в Юкон стало ясно: ругаясь с мамой, я привлек ненужное внимание отца, а когда он принялся меня отчитывать, мама стала меня защищать и набросилась на него. В нашей семье и раньше-то все было неспокойно, а теперь стало гораздо, гораздо хуже.

Моя комната по-прежнему оставалась тихой гаванью, которая неизменно меня выручала, но она изменилась, и я никак не мог понять, как именно. Все те же синие занавески на единственном окне, из которого видны стена соседского дома, покрытая облупившейся краской, да ржавый соседский кондиционер. В мое отсутствие мама немного прибралась, стерла пыль с бейсбольных и футбольных кубков, но не сдвинула их с места. Они стояли на полке в том же порядке и на том же расстоянии друг от друга, что и до моего отъезда. Однако вместо умиротворения привычная обстановка лишь напоминала о том, что я нахожусь в мрачной тюрьме, вдали от Кэтрин и бескрайних полей Дубового ручья. Я скучал по парку, по ручью, по долгим прогулкам, когда мы просто брели куда глаза глядят и по поеданию мороженого на скорость.

Хлопнула входная дверь, и я встал. Подошел к окну и выглянул наружу, прячась за занавеской. Пикап мамы отъезжал от дома, за рулем сидел папа. Моя мать сидела на пассажирском сиденье, и они продолжали орать друг на друга. Когда машина скрылась из виду, я выбежал из комнаты, выскочил на улицу и помчался к дому Доусона Фостера. Прозрачная дверь задребезжала под ударами моего кулака. Через несколько секунд на пороге появился Доусон. Его лохматые светлые волосы были зачесаны набок, но длинная челка все равно скрывала его карие глаза.

Он нахмурился, глядя на меня озадаченно.

– Тебе чего?

– Можно одолжить твой телефон? – спросил я, тяжело переводя дух.

– Наверное, – ответил он, отступая в сторону.