Весенней гулкой ранью...

У меня в руках январская книжка "Мирка" за 1914 год. В ней на десятой

странице напечатано стихотворение "Береза":

Белая береза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром.

На пушистых ветках

Снежною каймой

Распустились кисти

Белой бахромой.

И стоит береза

В сонной тишине,

И горят снежинки

В золотом огне.

А заря, лениво

Обходя кругом,

Обсыпает ветки

Новым серебром.

Под стихотворением стоит подпись: Аристон.

В наши дни, пожалуй, каждый школьник знает, что "Березу" написал Сергей

Есенин. Но долгое время об этом ничего не было известно. Принадлежность

псевдонима Есенину установил в 1955 году, то есть более сорока лет спустя

после публикации, Д. Золотницкий.

Просматривая рукопись книжки стихов для детей "Зарянка" (хранится в

Институте русской литературы в Ленинграде), литературовед увидел вырезку из

журнала "Мирок" с авторской пометой. Автором же рукописи был Сергей Есенин.

"Зарянку" в 1916 году молодой поэт предложил издателю М. В. Аверьянову, но

до печатного станка она так и не дошла. По мнению Д. Золотницкого, так

случилось потому, что "Есенин отверг многие замечания издателя".

Несколько позже было опубликовано письмо Есенина Грише Панфилову,

которое, судя по всему, относится к самому началу 1914 года. "Распечатался я

во всю ивановскую, — сообщает Есенин своему другу, соученику по

Спас-Клепиковской школе. — Редактора принимают без просмотра и псевдоним мой

"Аристон" сняли. Пиши, говорят, под своей фамилией".

Действительно, в течение 1914 года стихи Есенина публиковались в

нескольких московских журналах и газетах, а в "Мирке" — особенно часто. Но

ни в одном издании псевдоним "Аристон" больше не появлялся.

Что же стоит за словом "Аристон" и почему именно его Есенин выбрал для

своего первого выступления как поэта?

В заметке Д. Золотницкого об этом не говорится ни слова. Молчат и

комментаторы собраний сочинений Есенина в пяти, трех и двух томах, а также

многочисленных однотомников.

И только в воспоминаниях Николая Сардановского имеется несколько строк,

которые, казалось бы, все объясняют. "Вначале он, — говорит Сардановский о

Есенине, — хотел было писать под псевдонимом "Аристон" (так назывался

начинавший получать распространение в то время музыкальный ящик)".

Действительно, такого рода "механизм" тогда существовал. В рассказе И.

Бунина "Я все молчу", опубликованном в 1913 году, описывается, как на

свадебном пиру в господском доме "захлебывался охрипший аристон то

"Лезгинкой", то "Вьюшками"…". Один из персонажей того же рассказа с

дочерьми станового танцевал "под аристон".

Конечно, молодой поэт волен избрать своим псевдонимом слово с самым

неожиданным значением, и тем не менее этот выбор не может не иметь под собой

хоть какую-то, пусть самую зыбкую, основу.

Название механического заводного музыкального ящика… Чем оно

привлекло Есенина? Своей звучностью? Необычностью? Или было увидено что-то

схожее в понятиях: поэт, певец — музыкальный инструмент, музыкальный ящик?

Сколько-нибудь определенное сказать тут, пожалуй, невозможно.

Правомерен и такой вопрос: не ошибся ли Сардановский, связывая

псевдоним Есенина "Аристон" с названием музыкального ящика? Почему, скажем, не предположить, что это слово поэт взял из "Истории" Геродота — в ней

упоминаются два военачальника, носящие имя Аристон? Кстати, один из них, по

описанию историка, был почитаем народом за храбрость…

И все-таки, мне думается, ни название музыкального ящика, ни имя

военачальников давних времен прямого отношения к есенинскому псевдониму не

имеют. Слово "Аристон" молодой поэт заимствовал из иного источника -

поэтического.

Есть у Гавриила Романовича Державина стихотворение "К лире". Оно

начинается так:

Звонкоприятная лира!

В древни златые дни мира

Сладкою силой твоей

Ты и богов и царей,

Ты и народы пленяла.

Глас тихоструйный твой, звоны,

Сердце прельщающи тоны,

С дебрей, вертепов, степей

Птиц созывали, зверей,

Холмы и дубы склоняли.

В следующих строфах — речь о некоторых пороках, свойственных, по мнению

Державина, его современникам:

Ныне железные ль веки?

Тверже ль кремней человеки?

Сами не знаясь с тобой,

Свет не пленяют игрой,

Чужды красот доброгласья.

Доблестью чужды пленяться,

К злату, к сребру лишь стремятся,

Помнят себя лишь одних;

Слезы не трогают их.

Вопли сердец не доходят.

"К злату, к сребру лишь стремятся…" Эта мысль Державина близка

раздумьям молодого Есенина. "Да, друг, — обращается он из Москвы к Грише

Панфилову, — идеализм здесь отжил свой век, и с кем ни поговори, услышишь

одно и то же: "Деньги — главное дело", а если будешь возражать, то тебе

говорят: "Молод, зелен, поживешь — изменишься". В другом письме тому же

адресату замечает: "Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они

рады продать родного брата" (оба письма относятся к концу 1913 года).

"Помнят себя лишь одних…" В письме Есенина Марии Бальзамовой читаем:

"Люди все — эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы всё

перед ним преклонялось… Человек любит не другого, а себя, и желает от него

исчерпать все наслаждения. Для него безразлично, кто бы он ни был, — лишь бы

ему было хорошо" (начало 1913 года).