Весенней гулкой ранью...

зрительных впечатлений, уменье смотреть". То есть уменье чувствовать цвет.

Тут прямая связь с углублением "лирического чувствования" вообще:

Дымом половодье

Зализало ил.

Желтые поводья

Месяц уронил.

Еду на баркасе,

Тычусь в берега.

Церквами у прясел

Рыжие стога.

Заунывным карком

В тишину болот

Черная глухарка

К всенощной зовет.

Роща синим мраком

Кроет голытьбу.

Помолюсь украдкой

За твою судьбу.

Цветные образы здесь — не просто живописные пятна. "Желтые поводья

месяц уронил" — это мог увидеть только "напоенный сердцем взгляд".

Настроение поэта как бы опирается на цветные детали пейзажа, а они — в свой

черед — обостряют чувство и мысль, выявляют их глубинное течение. От

расслабленно-печального до тревожно-драматического — движение переживания.

Уберите цветопись — и стихотворение потускнеет…

Зеленый, золотой, красный, малиновый, алый, черный, белый, желтый,

серебристый, серый — какие только цвета не встретишь в стихах Есенина! Но

самые заветные — голубой и синий. "Голубень" — так он назвал стихотворение, а по нему — и сборник, вышедший в 1918 году и переизданный в 1920 году. И

этот цвет может быть личным цветным знаком поэта.

Еще при жизни Есенина критик В. Красильников утверждал, что якобы поэт

"с очень легким сердцем… деформировал прием народной поэзии соединять один

и тот же эпитет с одним и тем же определяемым (так называемый постоянный

эпитет — поле белое, ветры буйные) в крайне оригинальный и странный прием -

соединения одного и того же эпитета с любым определяемым (голубые рты, душа

голубая божья, голубые двери дня, голубой покой, голубой сад, голубая Русь,

голубое поле, пожар голубой и т. д.)".

На первый взгляд и в самом деле голубым окрашивается что ни попадя:

покой так покой, пожар так пожар…

Но это лишь на первый взгляд.

Конечно, никакого "деформирования" так называемого постоянного эпитета

Есенин не производил. И эпитет, скажем, голубой он соединял далеко не "с

любым определяемым". С каким же?

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Взятый отдельно, "пожар голубой" действительно кажется надуманным

образом. В слове "пожар" заключено определенное жизненное содержание, и

эпитет "голубой" вроде бы к нему "пристегнут" произвольно. Но в данном

случае понятие "пожар" имеет переносный смысл — любовь. Голубой цвет в нашем

представлении ассоциируется с ясным, чистым тоном. Так, подчеркивая ясность

неба, мы говорим: "голубое небо" или "голубые небеса", моря — "голубое море"

или "голубой простор". Используя эту ассоциацию, Есенин смело окрашивает в

голубой цвет внезапно вспыхнувшую, как пожар, целомудренную любовь.

Дальнейшее движение стихотворения усиливает эмоциональный оттенок в образе

"голубой пожар", делает его еще более емким, красоту чувства — убедительной.

Голубое, синее под пером Есенина зачастую из эпитета превращается в

существительное:

Мне в лице твоем снится другая,

У которой глаза — голубень.

Светит месяц. Синь и сонь.

Хорошо копытит конь.

Образ становится не только видимым, но и чувствуемым.

Тонкое ощущение цвета, свойственное Есенину, всесторонне проявилось и в

"Персидских мотивах". В этом отношении русский поэт был уже не учеником, а

соперником персидских классиков.

Краски светлых тонов переливаются по всему циклу. Черный цвет

встречается только дважды. И оба раза как эпитет к слову "чадра" — символу

унижения человеческого достоинства, человеческой красоты. Голубое, синее,

золотое, красное как бы отторгают, отметают черное, чуждое радости бытия,

живому чувству. Не в этом ли и глубинный смысл откровения менялы:

"Ты — моя" сказать лишь могут руки,

Что срывали черную чадру.

Голубое, синее, воспринимаемое как нежное, чистое, стало в "Персидских

мотивах", если можно так сказать, цветным камертоном. И это естественно, ибо

весь цикл пропитан настроением просветленным. Да и — счастливое совпадение!

— синий, голубой цвет на Востоке самый распространенный и любимый. (В

"Записных книжках" П. Павленко есть такое наблюдение: "Голубые и синие тона

внутри султанских дворцов создают впечатление утра или вечера: прохлады и

тишины".)

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем.

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнем.

В цветном экспрессивном образе (как тут не вспомнить "голубой пожар"!)

— исток любовной темы стихотворения. Ее течение органично сливается с

мотивом тоски по России — "далекому синему краю". И, как преодоление печали, стремление обрести гармонию чувств:

И хотя я не был на Босфоре — Я тебе придумаю о нем. Все равно — глаза

твои, как море, Голубым колышутся огнем.

Кольцо замкнулось. От голубого — к голубому. "Голубая да веселая

страна", — говорит поэт о Персии. И рядом: "Хороша ты, Персия, я знаю".

Цветной образ ее, созданный Есениным, поистине выразителен: розы, гвоздики,

"свет вечерний шафранного края…".

"Далекому имени — России" сопутствуют другие цветовые приметы.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Волнистая рожь при луне… Цвет здесь только, так сказать,