Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

В свою очередь Эйзенхауэр выдвинул идею «открытого неба» – инспекционных полетов над территорией друг друга. Булганин вежливо ответил, что советская делегация изучит эти предложения. Но в перерыве Хрущев, оказавшись рядом с Эйзенхауэром, сказал: «Я не согласен с председателем»[1381]. Нечего обсуждать. Советская делегация отвергла это предложение. Что смогли сделать министры – это согласовать программу последующих переговоров по европейской безопасности и германскому урегулированию. Заключительный документ конференции был подготовлен как директивы министрам иностранных дел. Трояновский вспоминал: «Когда согласование было закончено, я подошел к Молотову и попросил его посмотреть окончательный текст. Однако к тому времени его отношения с Хрущевым, видимо, очень обострились и поэтому он не захотел брать ответственность на себя. Сказал мне, чтобы я показал текст Хрущеву. Я пошел к Никите Сергеевичу, но тот послал меня обратно к Вячеславу Михайловичу. В конечном счете, текст так и остался непросмотренным и пошел в печать без высочайшего утверждения»[1382]. О чем-то конкретном договориться не удалось, и главы правительств перепасовали мяч своим министрам иностранных дел, встреча которых планировалась на октябрь.

Однако сам факт обсуждений на высшем уровне показывал миру, что термоядерная катастрофа в повестке дня не стоит. В этом ощущении передышки в Холодной войне и заключался разрекламированный прессой «дух Женевы». Как пишет М.А. Липкин «„дух Женевы“ хотя и стал важной вехой в развитии „ранней разрядки“ и способствовал налаживанию личных контактов глав государств, так и остался символом больших надежд»[1383].

В. М. Молотов, Н. А. Булганин и Н. С. Хрущев в Женеве. 1955. [РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1619 в. Л. 26]

После короткого отдыха в Крыму с семьей, Молотов провел переговоры с канцлером ФРГ К. Аденауэром, визит которого 8–13 сентября стал крупным событием на германском направлении. Приезду германского канцлера также предшествовала дискуссия в Президиуме ЦК и МИДе. На июньском пленуме ЦК 1957 года Громыко рассказывал, что проект обращения к Аденауэру готовился во время отъезда Молотова. Вернувшись, Молотов забраковал подготовленный Громыко проект обращения: «внося такой проект, мы будем протягивать руку Аденауэру и упрашивать его»[1384]. Но нота все равно была опубликована 8 июня почти без учета критики Молотова, и довольный Аденауэр согласился приехать.

Аденауэра в аэропорту Внуково встречали Булганин, Молотов и Громыко в сопровождении роты почетного караула. Это означало полное признание государства, борьбе против образования которого Молотов отдал столько сил. На переговорах 9 сентября доминировал Хрущев. Молотов и Булганин участвовали сдержанно. Хрущев сел на идеологического конька и принялся упрекать немцев за преступления нацизма. Это было нужно для того, чтобы добиться установления дипломатических отношений безо всяких дополнительных условий со стороны ФРГ. Аденауэр настаивал на немедленном освобождении всех германских военнопленных, включая обвиненных за военные преступления. Было достигнуто соглашение об установлении дипломатических отношений и возвращении в Германию оставшихся в СССР пленных (с условием, что военные преступники, осужденные судом, продолжат отбывать наказание). Лидеры СССР также подтвердили стремление к объединению Германии, а Аденауэр дал понять, что не собирается всерьез добиваться изменения ее восточных границ[1385] (хотя официально ФРГ подтвердила эту позицию значительно позднее). Установление дипломатических отношений с ФРГ стало большим успехом советской внешней политики, открывало возможность экономического сотрудничества с этим государством, набиравшим хозяйственную мощь. Но только теперь это уже был успех внешней политики Хрущева, а не Молотова.

В сентябре 1955 года был продлен на 20 лет советско-финляндский Договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи, причем СССР отказался от военной базы в Порккала-Удд, что стало большой радостью для финнов и вызвало недовольство Молотова, который много лет спустя говорил: «Хрущев отдал финнам Порккала-Удд. Мы едва ли отдали бы»[1386].