Виктор Пелевин: эволюция в постмодернизме

Деконструкция означает мгновенное устаревание событий. Одновременно их неподлинность. Это система дамб, стихийно разбросанных на пути текста и заставляющих его постоянно менять течение. Сюжет здесь находится под угрозой высыхания. Сюжет не должен произойти вообще — максимум в виде цитаты. В “Омоне Ра” Пелевин еще не поступается цельностью истории ради донорских цитат. А главное, не делает события повести равноценными перед лицом, скажем, абсурда. У него есть наличность, которую не хочется считать условной, и вряд ли бы он согласился с тем, что за его словами стоит произвольность. Поэтому “Омон Ра” — вполне модернистское произведение. Единственное, что не позволяет назвать его “традиционным”, — это специфическое указание на сакральное измерение, контакт с которым писатель, не покидая банальной обыденности, сумел не опошлить. Специфика этой сакральности состоит не в советском происхождении, тем более что для конспирологов и эзотериков эта тема была прозрачна сразу. Она состоит в том, что ее субъектом стал обычный человек. Если бы Ра-Кривомазов не был сыном рядового милиционера и не имел в детстве стандартной мечты о космосе, трагизм истории мог бы списаться на исключительность его персоны. Но Ра-Кривомазов духовно безроден, поэтому вторжение сакрального в его жизнь есть указание на беззащитность перед ним советского человека вообще. Для социалистической идеологии такая мысль была противоестественна, для ее критиков — тем более, ведь для прогрессивной мысли советский строй был чем угодно — упрощением, оболваниваем, в лучшем случае массовым гипнозом — но не обиталищем сакрального.

Пелевин сам сознает эту противоестественность для страны, “где воняет помойкой и только что кончили пить портвейн”. Поэтому и переносит ее в основу повести, как бы исследуя чувство сакрального в условиях неволи. Условия эксперимента изложены в словах замполита Урчагина: “…то, за что ты отдашь свою жизнь, формально является обманом. Но чем сознательнее… ты осуществишь свой подвиг, тем в большей степени он будет правдой”. Урчагин требует вроде бы что-то абсурдное. Любой почувствует здесь лишь промывку мозгов и неизбежно увидит кого-то конкретного, стоящего за ней. Однако это оптический обман — в повести изображается реальность без альтернатив, без тех, кто знает правду и управляет ей. Одна сплошная реальность, постоянная и вездесущая, одинаковая в пионерском лагере и на воображаемой Луне и непрозрачная для взгляда со стороны. Пелевин не разделил события на реальные и фантастические, поэтому они и реальны, и фантастичны, причем без постмодернистского смыслового ростовщичества, ведь они не ведут борьбы за свой статус перед лицом действительности. В конечном счете, это и есть признак сакрального. Пелевин подошел к нему, конечно, не через парадный вход откровения. На крыльце аскетизма он тоже не сидел, ожидая, когда откроются двери. Он подошел с другой стороны, через грязный чулан разлагающегося советского пейзажа, который мог бы быть просто убогим, но неожиданно обнажил свою связь с иррациональными аспектами мира. Поэтому считать повесть социально-критической можно лишь наполовину.

Понятна причина, по которой стремятся абсолютизировать ее анти-тоталитарный посыл (на эту тему даже существует диссертация). Слишком однозначно воспринимается сюжет об обманутой мечте. Между тем в “Омоне Ра” связь советского мира и сакральной мечты не столь однозначна. То, что мечта разрушается силовым советским идеализмом, очевидно и поэтому сразу выносится в заголовок. Но то, что они вообще могут взаимно сосуществовать, либо упускается, либо снисходительно понимается как детская сентиментальность. Пелевин показал, что советская реальность легко впускала в себя сакральное. Показал не сопоставительными откатами советских реалий к ветхой истории (как в “Зомбификации”), а демонстрацией тотальной силы символов, равно действующих в любом частном контексте. Что в абсолютной и тем самым сакрализованной реальности означает фигурка пилота, наглухо посаженного в ракету без люка? То, о чем и рассказывается в повести: игрушечный пилот ничем не отличается от настоящего человека, как и картонная ракета — от той, которая могла бы летать. История Ра-Кривомазова — это история постоянного пленения, когда неожиданная и вездесущая символика опутывает человека и, парализуя свободу сознания, указывает на свободу высшую. Однако распознанный раньше других факт обмана, стоящего за этой подсунутой свободой, вылился для читателя в гибридную формулу, согласно которой Пелевин использовал постмодернистскую технику для критики социализма. Что абсурдно: эта техника не приспособлена быть критикой. Хотя бы потому, что она даже не знает, что такое действительность. Позже Пелевин сам же это и покажет.