Виктор Пелевин: эволюция в постмодернизме

Пограничная ситуация — постмодернистская неуверенность в действительности и все-таки отчетливое ощущение ее воздействия на себе — ведет к своего рода магическому феномену. “Generation “П”” посвящен 90-м, когда традиционная действительность была прервана во многих отношениях. В образовавшуюся пустоту хлынули знаки Востока и Запада. Новые, прежде неизвестные, вещи оседали на почву, с которой не были убраны обломки советской империи, — это причудливое сосуществование породило магию, опыта которой не было до этого ни у одной страны. Магический реализм латиноамериканцев подразумевал преемственность исторических событий. Вся мобилизация эстетических средств там так или иначе была призвана к борьбе против поглощения личности историей. Этот реализм искал свободу от дурно замкнутой истории и стремился к универсальному ландшафту, и если бы художественный эффект не выводил бы в область самодостаточности, его можно было бы даже назвать этическим. Пелевинский магизм — наоборот, следствие избытка свободы. Того избытка, который уничтожил этические категории самым закономерным образом, через агрессивный призыв к желанию без права на покой. И вообще, вид сожаления, с которым Пелевин смотрит на разрушающийся советский ландшафт, лишен тоски по нравственности именно на тех условиях, на которых допустимо освоение свободы западного типа, — условиях раскованности по отношению к себе и любым темам. Не будет большим заблуждением, если мы назовем эту свободу потребительской. Но хотя она интуитивно понятна и лишена сложных абстракций, Пелевин уловил ее парадоксальность. Он показал, что эта свобода оказалась чем-то большим, чем то, на что человек рассчитывал, когда взывал к ней. Она дала возможность сделать любой выбор — и это оценил каждый в повседневной жизни. Но необъяснимым образом она уничтожила чувство реальности, причем не до конца, а до той коварной степени, когда еще сохранилось желание им обладать. Причину этого Пелевин готов искать во времени, в бессознательном, в самом воздухе — но что бы это ни было, оно привело к возникновению магического пространства, где все оказалось равноудаленным от сути и притом совершенно подвижным, готовым к любым метаморфозам. Происхождение магии лежит одновременно в обращении к первобытным инстинктам, обострившимся в связи с необходимостью выживания, и избытке свободы. И это магия в самом точном значении слова — вера в силу вещей и умение приручать ее.

Среди того, что подчиняется рекламной магии, не только услуги и товары, но также идеи. Можно даже сказать, что именно продажа идей ознаменовала хаотичность медийного пространства России. Когда идеи равноценны и одна стоит любой другой, установление их авторства является непринципиальным. Этим воспользовался не столько Татарский, сколько сам Пелевин, во многом повторивший идеи “Общества потребления” Бодрийяра, вышедшего на тридцать лет раньше. По сути, “Generation “П”” — это эстетический довесок к его пессимистическим размышлениям об упадке западной цивилизации. Специфика лишь в том, что в 1970 году Советскому Союзу трудно было предречь потребительское будущее Запада. Поэтому его приход оказался сюрпризом не только для обывателя, но и для литературной традиции, не имевшей опыта обращения с таким видом свободы. Пелевин, оказавшийся первопроходцем, использовал заранее созданный интеллектуальный плацдарм с той разницей, что обозревать ему пришлось не Европу, а Россию. Сходство Пелевина с Бодрийяром вообще чрезвычайно. Оба видят только знаки, оба саркастичны и тоскуют об утраченных идеалах. Оба понимают, что для борьбы с торжеством товаров и вообще материалистичности не осталось средств, кроме изощренных метафор. И кроме того, Пелевин действительно занят философствованием. Трудно назвать философией его наблюдения за жизнью рекламщиков, но это философствование — в том уже смысле, что из этих наблюдений постоянно вьются какие-то смыслы, которые группируются вокруг других смыслов, “скрещиваются и дают потомство” и подчас обращаются к чему-то несущему в структуре мира, пусть даже посредством мимолетного, ни к чему не обязывающего постмодернистского касания. В “Generation “П”” реализован, вероятно, вообще единственно возможный сейчас тип философствования, потому как все остальные способы уничтожены обвинениями в неновизне. Наибольшую ценность в том, что само признает себя постмодерном, составляет то его содержание, которое не сводится к комментированию действительности. Иными словами, тот самый прирост художественного значения и смысла, который не опошлен породившим его потребительским источником. У Пелевина этот прирост состоит в самой озабоченности контекстом истины. Звезда истины исчезла, но вращение планет осталось.