Виктор Живов о Евангелии в советских хрестоматиях, неофитстве и симпатичных 90-х

Когда вышел «Один день Ивана Денисовича», приходили отзывы читателей, Солженицын их собирал. И было там письмо одной бывшей надзирательницы, которая писала, как им было трудно, как им тоже хотелось настоящей жизни, а они были прикованы к этим чертовым заключенным, чтоб они все сдохли… И там она пишет: «И имя нам — легион!». Оговорка по Фрейду…

Этот легион действительно существовал, и он с большим трудом уходит, мы его встречаем до сих пор в разных трансформациях: не только в виде членов коммунистической партии, но и во многих других вполне непрезентабельных видах. Так что эта проблема, которая не уходит, и она не уходит в частности по вине этого образованного класса.

У проповеди всегда ограниченные возможности: ты говоришь, говоришь и не знаешь отклика, но долг твой — всегда говорить честно, стараться найти правду, и про эту правду скажу, опять же, вспоминая Солженицына, — жить не по лжи. А вместо этого большая часть образованного класса свернула на какие-то другие пути, и, действительно, этого необходимого для России покаяния не произошло.

Конечно, постсоветский человек в значительной степени советского человека продолжает — продолжает, например, полагаться на какие-то социальные институты. Но всё-таки у нас другое общество, часть общества активная, предпочитает полагаться на себя, пытается жить нормальной жизнью. Понимаете, я плохо отношусь к современной российской власти — в частности, потому что она делает ставку на — употреблю неточное слово — «фундаменталистскую» часть населения.

Один из результатов такой политики — эмиграция симпатичных, умных, талантливых молодых людей из этой страны, и это ужасно. Но всё-таки какое-то количество остается, какое-то количество людей продолжает любить то место, где они родились, старается сделать, чтобы оно было лучше. Немало такого населения. Я не знаю — их десять процентов, пятнадцать — но это кое-что.

Я никогда не хотел эмигрировать

: ни при советской власти, ни в постсоветской власти, ни сейчас — ну, сейчас я уже старый человек и хочу умереть у себя дома. Я не теряю надежды на то, что здесь постепенно образуется нормальная жизнь, что, разумеется, включает и нормальную церковную, религиозную жизнь, с которой у нас и сейчас, конечно, не всё в порядке. Это требует каких-то преобразований, но я надеюсь, что и они будут.

Фото Юлии Маковейчук