Вилла в Лозанне

Бурже грузно поднялся с трубкой в руке.

— Ах, какая беда, какая беда, — будто про себя пробормотал он. — Слушай меня, Пьер… Приказываю: надежно блокировать виллу, чтоб они не проскочили, и взять живыми. Если применят оружие, уничтожить. Уничтожить на месте! Главное, Пьер, чтобы не по страдал ни один житель поселка — это под твою ответственность, имей в виду!

Поручив одному из агентов держать связь с бернским управлением полиции и дорожными постами, занятыми поисками резидента, Бурже, забрав с собой Герду Фюбинг, пошел к машине.

— Едем в Лозанну, и быстро, как сможешь! — сказал он шоферу.

— Есть, патрон, побыстрей! — Шофер снял с фар маскировочные щитки с узкими щелями.

Синий «Мерседес», взревев мощным мотором, ринулся в сгустившуюся мглу. Небо застилали тучи, лишь кое-где блестели звездочки. В окнах проносившихся по сторонам придорожных домов — ни огонька. Навстречу по шоссе ползли светлячки маскировочных фар автомобилей. Шофер майора вел «Мерседес» на предельном режиме с открытыми фарами и, периодически включая дальний свет, что запрещалось приказом о светомаскировке, бросал в ночь длинные, как ножи, белые лучи. Но старший инспектор, понимая чрезвычайность момента, невозмутимо наблюдал из своей стеклянной будки, как вдали на автостраде вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет яркий свет.

Франц метался по комнатам, выплескивая из канистры на пол последние капли бензина. Спецаппаратура, которую не удалось вывезти, сваленная грудой в гостиной, была уже облита. Рядом лежали в лужицах крови тело профессора Кинкеля и убитый пес. Франц торопился покончить с этим; он старался не смотреть туда, где лежали трупы, отвращение и страх овладели им; сердце гулко стучало, пот прошиб его, очки в золоченой оправе все время сползали на нос. Из наделенного всеми полномочиями старшего агента он под натиском Пауля превратился в его подручного. Он всегда побаивался этого бывшего грабителя (Пауль не утаивал, что был приговорен к виселице за «мокрое дело», даже похвалялся), но старался скрыть свою боязнь под личиной насмешливости, к тому же резидент назначил Франца старшим на вилле, и Пауль вынужденно подчинялся, хотя прежде, пока резидент благоволил к своему телохранителю, Пауль помыкал коллегой, как хотел. И когда поступило телефонное сообщение о провале резидента, потребовавшего применить вариант «Кентавр», Пауль словно взбесился: уничтожать — это была его стихия, а участие в диверсиях научило, как делать подобные дела.

Еще до катастрофического известия Пауль проявил первое неповиновение. Он воспротивился, нарушив приказ резидента, отпустить профессора в университет, где тот должен был оформить свой отпуск. «Ты, очкарик, чем думаешь? — прорычал Пауль. — А если этот тип не вернется к вечеру, на чем мы вывезем аппаратуру? Другой машины, кроме его „Ситроена“, ведь нет. Пускай эта свинья побудет здесь, пока мы не отвезем в тайник наши игрушки, а он успеет получить свой отпуск — хоть завтра, хоть послезавтра, не все ли равно». Тогда Франц сказал, что доложит шефу. «Попробуй только! Я тебе башку сверну!» — пригрозил Пауль.

А потом он просто подавил Франца физически и морально со свойственной ему жестокостью. Сперва угрюмый уголовник ударил его в пах ногой только за то, что Франц выразил несогласие с его предложением перенести трупы в дом, чтобы сжечь вместе с виллой: Франц считал, что после выстрела, который, несомненно, всполошил обложивших их агентов и жителей соседних вилл, некогда возиться с перетаскиванием, надо поджечь дом и удирать, пока не поздно. От сильной боли в животе Франц не мог встать с земли, но пара страшных ударов ботинком под ребра заставила его подняться. Он взял в охапку обвисшее тело собаки и, шатаясь, потащил. А Пауль, обладавший огромной силой, следом легко нес на плече тело убитого Герберта Кинкеля. Спустя несколько минут, когда из Берна позвонила Сюззи, медведеподобный опять избил его за то, что Франц поддержал предложение Сюззи о сдаче властям. Пауль кинулся на него с кулаками, сбил с ног. С той минуты Франц ни словом не пытался ему перечить, только поддакивал, мгновенно выполняя приказания этого жестокого ублюдка. И вот теперь по распоряжению Пауля он заканчивал обливать бензином пол и лестницы в доме.

Сам же Пауль, скрытый ночной темнотой, караулил с оружием в руках в зарослях сада: агенты контрразведки вот-вот могли появиться. Он уже успел распахнуть настежь ворота, чтоб без задержки выехать на улицу, завел мотор профессорского «Ситроена» и направил лучи фар на створки ворот, которые теперь были ярко освещены, тогда как сам Пауль виден не был и находился, таким образом, в более выгодном положении по сравнению с нападающими. Он стоял, прислонившись спиной к стволу дерева и уперев в напружиненный живот складной приклад немецкого автомата, смотрел и прислушивался, озираясь по сторонам на малейшие шорохи в полутемном саду, освещаемом кое-где пятнами синего света от уличных фонарей. Автомат он держал левой рукой, так как забинтованная правая почти отказала и сильно болела, искусанная до кости собакой.